Любовь по объявлению - Ольга Мариуц

С бабушкой Катериной было интересно разговаривать. Ксения обрадовалась: хоть одно светлое пятно в этой бестолковой поездке.

— Подождите, я запишу. — В Ксении заговорил журналист. Она достала диктофон и пристроила его поближе к бабушке Катерине.

— А чего, записывай, — разрешила та, оправляя на себе кофту и юбку. — У нас, когда Василь женился, тоже записывали. Потом все кино смотрели. Василь смешной, парикмахер его перед свадьбой спортил. А невеста хороша. А мать ейная — ну, толста корова. Ест много, — сделала вывод она.

— Кино не получится, — объяснила Ксения. — Запишется только ваш голос.

— Ну, пускай голос, — немного расстроившись, согласилась бабушка. И спросила: — Тебе зачем?

— Статью напишу. В газету.

— Ну пиши.

Ксения нажала кнопку, и бабушка Катерина, выпучив светлые старческие глаза, замолчала.

— Вы не бойтесь, — попросила Ксения. — И не обращайте на это, — она указала на диктофон, — никакого внимания. Пусть он себе тут стоит, а вы мне расскажите.

— Так тебе уже рассказывала, — удивилась бабушка Катерина.

— Расскажите еще раз, — терпеливо сказала Ксения. — Только все подробно. Все, что вспомните.

— Ага, — понятливо кивнула головой старуха. — Ну так записывай.

— Записываю. — Ксения поняла, что без наводящего вопроса бабушка Катерина никогда не начнет. — Так какой, вы говорите, был обычай отдавать девушку в вашей местности?

— Хороший обычай, а что ж! — резонно отметила та. И опять замолчала.

— А во сколько замуж выходили? — не сдавалась Ксения.

— Мне еще моя бабушка рассказывала — девушка имела спрос до четырнадцати лет, а потом уже никакой пес к ней не шел, — сообщила старуха. — Да… Сидела она дома и не рыпалась. На танцы уже не пойдешь — старая, а на свадьбу или крестины незамужней идти нельзя было — не полагалось.

— Кошмар, — не выдержала Ксения.

— Не говори, — удрученно поддержала ее бабка. — Если до четырнадцати не посватали — беда. Дома поедом едят, каждый день слезы. Были даже такие, которые топились.

— А как можно выйти замуж, если все время сидеть дома? — поинтересовалась Ксения.

— На Петров день можно было, — сказала бабушка.

— Один раз в год выходить из дома? — ужаснулась Ксения.

— Да ты не поняла, — засмеялась старушка. — В поле можно было, на ярмарку тоже. Скотину пригнать. Все можно было. Но, не дай Господи, на гулянку. Гулять после четырнадцати уже стыдно было. А на Петровку, что ж… Бабушка говорила: «Петровка — день, когда и сухая груша невестится».

— Танцы устраивали? — спросила Ксения. — Сейчас тоже есть. «Для тех, кому за…» — называется.

— Какие танцы! — возмутилась бабушка Катерина. — Один день всего, плясать некогда. Петров день — в начале лета. Считалось, что молодость-весна уже позади и девушка после четырнадцати лет уже встала на летнюю тропу. В Петров день, как только всходило солнце, отец сажал дочку в тачку, а если не было отца, то старший брат или свояк.

— Какую тачку? — изумилась Ксения.

— В хорошую тачку, крепкую. В хозяйстве у каждого была, а как же. Так колеса, а так ручки… — Бабушка Катерина руками обрисовала силуэт такого необычного средства передвижения. — Тачку украшали ветками липы, чтобы, значит, липло к девушке счастье. Колеса, ручки перевязывали цветными лентами. Голову девушке ее мать украшала веночком из васильков.

— А почему именно из васильков? — спросила Ксения.

— Это означало, что девушка уже как бы почти мертвая, — спокойно разъяснила бабушка Катерина, — потому что с васильками у нас ходили только к покойникам. Плечи ей покрывали рушником, каким на свадьбе молодую покрывают. Отец вез девушку к дому, где есть парень, останавливался у ворот и громко кричал: «Моя Маринка была бы хорошей хозяйкой в вашем доме. Даю за ней овец, коров, три надела поля!» Ни сын, ни отец на этот крик не выходили. Выходила мать. Если матери не было, то сестра. Девушка, что в тачке, закрывала лицо руками. Конечно, стыдно!

— Ну да, — ошарашенно подтвердила Ксения.

— Если было согласие на брак, то мать парня снимала с нее васильковый венок. Бросит через плечо и приговаривает: «На болото, на озеро!» А вместо венка ложила на голову девушке рушник. Та открывала лицо, выходила из тачки, целовала руку матери парня и, приговаривая: «Спасибо, что вы меня спрятали!», шла домой. А отца девушки приглашали в дом, и он договаривался о свадьбе.

— А если отказ? — похолодела Ксения.

— Ну, если им, конечно, не надо, то кто-то выходил из двора и кричал: «Вези к цыгану, будет иметь, что плетью стегать!» Отец мог возить по селу свою дочь до захода солнца. Если никто ее не брал, то ждал их следующий Петров день — только через год. Тогда, думаю, и стали говорить: «Хоть и за козла — лишь бы дома не была». Ходили к знахаркам, колдунам. Те давали святую воду, той водой девушку омывали и лили на пути парня, которого наметили в зятья, подсыпали ему в еду всякое…

— Ну, красивых, наверное, в тачке не возили, — сказала Ксения.

— О, не возили! Еще сколько возили! Как счастья нет, так и красота не помогает. Бабку-то мою рано забрали, а вот сестра у нее была красавица из красавиц, а в жены никто не хотел. От как завязано! Четыре раза на Петровку возил ее отец по дворам… Пока не стукнуло ей восемнадцать — возраст совсем уж безнадежный. Тогда отец, конечно, возить перестал. Последний раз до самого темна ходил — не берет никто, и все тут! Ну, понятно, все надеялся — еще в одну избу, еще в одну… А потом, как солнце зашло, вся надежа пропала. По дороге назад зашел к куму, сел у стола. Дай, говорит, выпить, кум. Кум выставил бутылку. Потом вторую. Отец позор заливает, про дочку забыл. А она сидела, сидела в тачке, потом домой огородами побежала. Но в избу не вошла, сарайка там была во дворе. Тут бабка вышла: «Чего ты тут?» А та кричит: «Повешусь!» А бабка ей: «Вешайся, чертово семя! Я тебе и веревку подам».

— И чем дело закончилось? — спросила Ксения.

— Да чем закончилось… Свадьбой и закончилось. Ее чужой взял, не из нашей деревни. Лет ей было уже много, двадцать ли пять или побольше. Ну и он вдовец. Потом у них дети народились. Толста стала корова…

Петр возился во дворе — делал загородку для птицы. Судя по заготовленным материалам, загородка должна была быть основательная — Ксения подошла к нему со спины и остановилась. Он не заметил, а может быть, не захотел отвлекаться от работы. Возил туда-сюда рубанком, из-под которого вылетали светлые свежие стружки.

— Помочь? — подала голос Ксения, честно говоря, не представляя, чем она может помочь в таком истинно мужском деле.

Петр отрицательно мотнул головой. Он был настолько занят этой доской, что даже не посмотрел в ее сторону. И не сказал ни слова.

Конечно, с его стороны это было невежливо. Но Ксения за два дня как-то уже привыкла к такому обращению.