Как бы нам расстаться - Кэрен Бришо

— Приболела немного, — отвечаю я. Черт, пришлось соврать. Но я действительно выгляжу больной: белая, в липком поту, дрожащая.

— Плевать я хотел на то, больна ты или нет, — говорит Тимоти. — Что ты сделала с Джоной? Я никогда не найду другого сотрудника с таким художественным чутьем. Ты что, думаешь, я смогу найти кого-нибудь с таким опытом работы, как у него? Мне объявление в газету давать, что ли?

Я пристально смотрю на него.

— Я с удовольствием прямо сейчас уволил бы тебя, если бы мне не было достаточно этой головной боли с Джоной. Ты меня достала, — продолжает Тимоти, ткнув в меня пальцем. — Завтра приезжает выставка тканей, и мне нужен Джона, чтобы… — Он обрывает себя и опускает руки.

Наш музей — это второй дом для нас, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы все своего рода суррогатная семья. Обычно счастливая суррогатная семья. Но не сегодня. Поэтому если некоторым и показалось, что Тимоти немного перебарщивает, то это не так — у нас такие разговоры в порядке вещей.

— Ну, и что…

— Что мне теперь делать с вами двумя? — обрывает меня Тимоти своим вопросом. — Неужели нельзя выяснять свои любовные отношения где-то в другом месте?

— У нас нет любовных отношений, — отвечаю я.

— Профессионалы так не поступают, — продолжает он, игнорируя мои слова.

— Это не было выяснением любовных отношений.

— И теперь мне придется размещать всю эту чертову выставку самому. Если бы ты не была мне нужна, я бы тебя уволил.

— Увольняй, за чем же дело стало? — говорю я, и голос мой звучит скорее как пароходный гудок Кении, чем как мой собственный голос.

— Ну уж нет, — кричит мне в ответ Тимоти. — Ты у меня будешь размещать эту выставку!

— Я не бакалавр искусств.

— Правильно, — соглашается он. — Ты причина, по которой у нас теперь нет искусствоведа.

— Я же ничего не сделала! — говорю я, зная, что это ложь, но сейчас мне наплевать.

— Да, надо было бы тебя уволить!

— Так увольняй!

— Не уволю!

— Да сделаю я вам эту выставку, — говорит из-за моей спины Джонз.

Я так быстро оборачиваюсь, что меня опять тошнит. Джона выглядит больным и бледным. Как будто его только что рвало в мужском туалете за залом.

Мы неотрывно смотрим друг на друга.

В течение длинного, длинного мгновения.

Разделенные близнецы.

Он первый отводит глаза и смотрит на Тимоти.

— Я сделаю эту выставку, — снова говорит он, затем проходит мимо нас через зал — в свой кабинет.

— Ну ладно. Хорошо, — говорит Тимоти. Я чувствую, что он смотрит на меня, но я смотрю в спину Джоне. — Ты нездорова, — говорит мне Тимоти, — иди домой. — Потом проходит мимо меня и идет через зал в другую сторону.

Джона проходит к себе в кабинет, не взглянув на меня.

Я изо всех сил бью кулаком по массивному, очень твердому бетонному блоку стены.

— Да не переживай ты так, — говорит Дженет, проходя мимо меня с чашкой кофе. — Что такого, в конце-то концов?

Я не отвечаю. Я согнулась пополам и нянчу свою ушибленную руку.

Я стояла возле большого дуба во дворе перед домом и, согнувшись и ловя ртом воздух, прижимала к груди руку.

— Отойди, — сказала я Джоне, услышав, что он подходит ко мне сзади.

Но он не отошел.

Я растирала руку. Несправедливо, что злость причиняет такую боль, что для избавления от нее нужно ударить по чему-то и причинить себе этим еще большую боль.

Мама застала нас за приготовлением какао.

— Какую грязь вы развели на кухне, — сказала она. — Неужели вы ничего не можете сделать как полагается?

— Но мы же только какао делаем, — ответила я, не думая о том, что говорю, и забыв о том, что мама весь вчерашний вечер и большую часть дня только и делала, что возилась с начинавшей ходить малышкой Джиной.

— Вы делаете его на моей кухне, — сказала она. — А уже пять часов. Нельзя есть шоколад после пяти. Никакого кофеина после пяти часов!

— Это же просто какао, — опять сказала я, но мама уже выплеснула его в раковину.

— Пошли вон отсюда, — сказала она. — Выметайтесь! — Она отшвырнула кастрюльку в сторону, и темные капли какао прочертили на полу траекторию ее полета.

Я бросилась вон из дома и побежала к дереву.

— В следующий раз выбери что-нибудь гладкое, — сказал Джона, скользя спиной по дереву вниз, чтобы сесть. — Чертова кора.

Я посмотрела вниз — на него.

— Становится легче, если потрясти руками. — Он показал, как это делается, тряся кистями, как какой-нибудь малахольный.

Я попробовала, и часть боли ушла, но от движения воздуха засаднили ободранные костяшки пальцев. Я помотала руками еще немного, а потом села рядом с ним. Меня заливала краска стыда. Я ничуть не лучше матери. Бросаешься ты кастрюлями или бьешь по дереву — особой разницы нет.

— Прости, — сказала я, ковыряя носком грязь. — За какао и за… — Я взмахнула опухшей рукой.

Он поймал мою руку и стал растирать пальцы.

— Все в порядке.

Я сразу же выдернула руку — не хотела я быть маленькой.

Я трясу рукой, стараясь избавиться от боли. Бетонная стена — это плоская поверхность, но она ничуть не лучше коры дерева.

Из двери туалета выглядывает Дороти. Видит меня и закрывает дверь.

— Все в порядке, — говорю я. — Я ухожу.

— Это гормоны, — отвечает она из-за закрытой двери. — Во время беременности вырабатывается больше гормонов.

— Я не беременна, — говорю я, проходя по залу к себе в кабинет.

С гормонами у меня проблем нет. Проблемы у меня с генами.

Я сажусь на стул рядом с письменным столом. Сосу ободранные костяшки пальцев. Руку дергает. В кармане раздается звонок.

Я пристально смотрю на пальто. Звон прекращается, потом начинается снова. И снова.

— Джина ушла, — говорит Дилен еще до того, как я произношу «алло».

— В каком смысле «ушла»? — спрашиваю я.

Он шмыгает носом.

— Забрала все вещи. Я вышел… Она сказала, чтобы я купил пончиков. Не знаю, где она взяла деньги…

Перед моим мысленным взором встает копилка в форме Эйфелевой башни на туалетном столике. Та, куда я бросаю четвертаки, остающиеся от прачечной.

— …Она вытащила горсть мелочи и выпроводила меня. А когда я пришел… — Он слегка постанывает, и я буквально вижу его, схватившего себя за волосы и упершего локти в колени.

Нет, то был Джона. А это Дилен.