Крыса-любовь - Мойя Сойер-Джонс

Это случилось субботним утром, примерно за месяц до начала нашей истории. Я гнулась над тазиком с мыльной водой и терла непонятное пятно на китайской диванной подушечке. В ванной я скрылась, чтобы не попадаться под руку Хэлу — он встал не с той ноги. Как обычно. У Хэла утро никогда не бывало добрым.

Когда вас что-то раздражает (включая вашего сожителя), нет ничего лучше полезной механической работы: мозг получает передышку. Трешь, трешь, трешь что-нибудь — и вина, страх, обида бледнеют. Трешь, трешь, трешь… иногда глядишь, а они совсем исчезли. Такое вот волшебство.

Подушечка была из изумительного лазоревого атласа, с черной и лиловой вышивкой, которая при чистке могла полинять, а могла и не полинять. Угадать было невозможно, приходилось рисковать. Сердце у меня колотилось — как всегда, когда я понимаю: взявшись исправить вещь, можно ее повредить или даже совсем испортить. Цвет может «поплыть» или побледнеть; иногда после чистки остается потек от воды — больше, чем было само пятно. Страшно брать на себя такую ответственность, поэтому многие даже и не пытаются сводить пятна, предпочитая мириться с небольшим дефектом. Что, может быть, и правильно — для обычных вещей. Но не для уникальных.

Посадите пятно на что-нибудь красивое — и эта вещь уже никогда не будет значить для вас столько же, сколько раньше. Вот почему удаление пятен стоит нам стольких нервов. Нужна особая храбрость, чтобы подвергнуть риску самое дорогое, что у вас есть. Например, ослепительно белую футболку. Или светлый шелковый галстук. Или китайскую подушечку.

Я уже обрабатывала пятно, когда спиной почувствовала, что в дверях стоит Хэл.

Он посмотрел на меня с минуту и спросил:

— И сколько ты собираешься с этим провозиться? Примерно?

— М-м… Это, наверно, красное вино. Или, может, свекла… Хотя нет, мы вроде не ели свеклу в последнее время?

— Нет, ты мне скажи сколько, Джу. Двадцать минут? Полчаса?

Будь ванная попросторней, он ходил бы кругами, но места было мало, и он атаковал с порога.

— Может, и больше, — сказала я. — Наверно, придется отчищать в два приема. — Такой ответ Хэла явно не устроил, поэтому я добавила: — Но второй заход можно отложить на потом. Не страшно. Ты что-то задумал? Пойти куда-нибудь? Можно сходить на овощной рынок, если хочешь.

— Хотелось бы получить точный ответ. Сколько? Час? Возиться час с подушкой? Битый час?

Хэл словно вдруг забыл, что он сейчас — обычный человек, что он стоит в трусах на пороге собственной ванной и разговаривает с женой. Он превратился в успешного бизнесмена, который привык добиваться своего. А я была сотрудницей низшего звена, не выполнявшей должного и не понимавшей, что терпение начальства исчерпано.

— Убить час на одну подушку? — повторил Хэл.

Его раздражение росло. Как, черт подери, работать в таких условиях? Кто вообще нанял эту бабу? Наверняка та дура из отдела кадров! Вашу мать! Так вас всех и разэтак! Менеджера по кадрам ко мне!

— Сколько, Джу?

Я понятия не имела, что ответить. Пятна непредсказуемы, и это надо иметь в виду, когда берешься их выводить. Иначе ничего не выйдет, без толку и пытаться.

— Ну да, где-то час. Если повезет.

— Если?.. — переспросил Хэл, будто не верил собственным ушам, и уставился на подушку. — Хочешь сказать, что может и не получиться и она останется в дерьме?

Зачем же так грубо о подушке? — Давай пойдем прямо сейчас, — сказала я, стягивая перчатки. — Потом займусь…

— Да ради бога, возись с ней, коли есть охота! — гаркнул он. — Просто… для тебя это важно, да?

Важно? Да, наверное, важно. А может, и нет. Подушка была свадебным подарком — кажется, от его мамы. Но может, это и правда не так уж важно. Или…

— Просто ради интереса. — Хэла понесло, теперь не остановишь. — Сколько ты зарабатываешь в час? Примерно. Двадцать баксов? Тридцать?

— Почасовую оплату я не высчитывала…

— Н-да? Странно. Ну, допустим, точная сумма роли не играет. Я вот что хочу сказать: ты зарабатываешь икс долларов в час. Хреновенько, конечно — хватает только на коктейли, орешки и за парковку заплатить. Но по сравнению с тем, что получают женщины в других странах, это целое состояние. А значит, в каком-нибудь Китае живет уйма женщин, которые смастрячили бы тебе такую же подушку, а то и получше этой, за десятую часть твоего часового заработка. За двадцатую часть! Так вот, стою я сейчас тут, смотрю на тебя и думаю: что она делает? Зачем она гробит свое время? Ведь в этом нет ни капли смысла. Ни капли. Мне не раз приходило в голову, что многие твои занятия совершенно бессмысленны.

Последние слова, кажется, потрясли даже его самого, но я не думаю, что они относились ко мне лично. Они относились ко всем женщинам, которые тратят время на мытье посуды, бесконечную стирку одежды, чистку плиты — вместо того чтобы зарабатывать деньги, двигать прогресс или заниматься другими стоящими делами. Мы с Хэлом частенько спорили по этому поводу. Менялись только детали.

— Это звучит грубо, Джу, — признал он. — Но иногда мне кажется, ты вообще не въезжаешь, что творится в нашем мире. И это меня просто бесит. Понимаешь, да? Меня бесят такие штуки.

Да, наверное, толика правды в этом была, наверное, во мне есть много такого, что может взбесить. Но интересно, понимал ли он, ЧТО меня в нем тоже кое-что бесит и что мне как-то приходится с этим жить?

Вот что вертелось у меня в голове, пока я сидела во французской кафешке в пять часов вечера пятницы, в компании полоумного шеф— повара и рюмки коньяку. Мой мобильник зарегистрировал двенадцать пропущенных звонков. Я не сомневалась, что настырный звонивший — сам маэстро психоанализа, решивший отменить нашу встречу и осложнить мне жизнь. Телефон снова зазвонил: вызов номер тринадцать.

Но звонил вовсе не Арт. Звонила мамина партнерша Марджи, и голос у нее был убитый, совсем убитый.

— Джули, я тебе сразу скажу — ты не волнуйся. С Деборой все в порядке. То есть мы думаем, что в порядке, — она еще у врача. — Голос Марджи набряк слезами, расплылся, как газетные строчки под дождем, и все слова в нем слились.

— Алло? Джули, мы в больнице. — Трубку перехватила Триш. — На Деб напали какие-то подонки.

Она не стала вдаваться в подробности, просто сказала, чтобы я срочно ехала в больницу. Я подхватила сумку и стала озираться в поисках плаща. Солнце ушло из кафе во дворик, и от этого все посетители изрядно поблекли и подурнели. Марсель в том числе.

— Мадемуазель? — Он был весь исполнен заботы и коньяка, когда снимал с крючка мой плащ и подавал мне. — Мадемуазель, ви о'кей, oui?

— Простите, но моя мама… она…

Она — что? Я не знала. Ранена, без сознания, умирает, мертва: нужное подчеркнуть. Марсель прочел у меня на лице последний вариант и взвился:

— Oh, non, mon Dieu! Она мертвая, oui? Votre maman est morte?[6]И ви узнать это тут? У Марселя в кафе? — У него запали щеки: потрясение высасывало из бедняги жизнь. Голос упал до шепота: он готовился сказать непроизносимое. — Люди, они говорить: этот стол у Марселя — проклятый стол. Это стол мертвих.