Крыса-любовь - Мойя Сойер-Джонс

Если вы помните, стажировка едва не уплыла из-под носа вашего гостя перед самой церемонией награждения. До президента Академии дошли кое-какие речи юного гения — он очень доходчиво объяснял, почему чиновники от искусства знают все о живописи, но сами при этом рисуют дерьмо, которое годится только на подарочные пакеты. Заезжего куратора Метрополитен-музея в Нью-Йорке подобные речи тоже не впечатлили.

Осознав, что между карьерным ростом и тактом имеется прямая связь, юный талант почел за лучшее ухватить свою награду и бежать. В Париже он с истовым рвением набросился на Старых Мастеров и молоденьких цыпочек. Именно тогда он приобрел классический серебристый «ситроен», на котором гордо рулит по сей день.

1999-й был великим годом для вас обоих. Вы учредили свою «Школу Решительного Шага». А ваш загадочный гость вернулся домой в Счастливую Страну и был обласкан миром искусства. Среди его достижений — не только персональная выставка в престижной галерее Маркуса Тайма, но и первый в жизни брак — с прелестной дантисткой.

А затем — увы! — когда, казалось бы, ничто не в состоянии помешать его взлету, взлет все же отменяется. Юное дарование всех разочаровывает. Капризный рынок искусства теряет к нему интерес. Вторая его выставка с треском проваливается (по неизвестным, с его точки зрения, причинам). Не помогает даже злобная рецензия мстительного критика— рогоносца. Не забывайте также про молодую жену с ее требованиями и претензиями.

Такие беды подрезали бы крылья кому угодно, но только не загадочному гостю, что стоит у вашей кровати. Повзрослевший художник все еще жив и бодр и утверждает, что в его жизни как раз завершился весьма плодотворный период почти свершений. Он почти женился на нужной женщине, почти развелся с не той женщиной, почти бросил курить, стал почти зарабатывать творчеством на жизнь… Словом, масса всяких «почти», — например, сейчас он почти израсходовал отведенное ему время. Итак, теперь я попрошу вас напрячь подсознание и поприветствовать его. Ваш младший брат — Арт Стори!

Я немножко поаплодировал и посмотрел на Гордона. Невероятно: он был все в такой же глухой отключке, как и до моей речи. Вас это вряд ли удивило, а меня так буквально подкосило.

Видимо, я втайне верил, что он внезапно откроет глаза и скажет, что вышел из комы и теперь останется в сознании (при условии, что я исправлюсь и стану поласковей с Мишель). Ничего подобного не произошло, и у меня опустились руки.

Полное самоуничижение частенько помогало мне в прошлом, особенно при общении с Гордоном. Его злость или недовольство всякий раз бесследно испарялись под напором моего яростного (и притом искреннего!) самобичевания. Вот в чем прелесть безоговорочной любви — по крайней мере для тех, на кого она изливается. Нужно только пониже свесить повинную голову, и кран любви непременно откроется снова.

Поэтому я искренне полагал: даже если Гордон подсознательно наказывает меня своим инфарктом и комой, моя покаянная речь умилостивит и исцелит его. Но он не исцелился.

Я сидел подле брата и пытался переварить то, что его недуг оказался больше и сильней нас обоих. Грубая действительность наконец-то ворвалась в нашу жизнь — безоговорочно и непоправимо. Не помню, когда именно я вытащил черный фломастер и принялся расписывать белую простыню. (Я перепортил так немало скатертей.) Но вот начал — и уже не мог оторваться.

Я придвинул стул ближе к кровати и вырвался на просторы памяти. Я набрасывал сценки из нашего прошлого. В одной руке у меня был фломастер, а другой я сжимал руку Гордона, и мы унеслись прочь из палаты. Вот дом нашего детства на Трелони-стрит; местные хулиганы; крючконосые соседки. Дешевые школьные стрижки — работа маминой парикмахерши, Саманты из Рима. Вот Саманта: большие мягкие груди, которые задевали наши плечи, когда она подбривала нам затылки. Вот наши собаки: такса Синди, дворняжка Салли, сексуально озабоченный Лабрадор Адам. Вот папина первая дорогая машина; вот мамина новенькая фиолетовая сумка для гольфа — лежит в багажнике. Вот Гордон в гипсе: сломал ногу в разгар самого жаркого лета за весь век. И приступ астмы, который накрыл меня во время его венчания.

— Я объявляю вас мужем и… силы небесные, что это с ним такое?

— Не останавливайтесь, святой отец. Ну же — я объявляю вас…

— Но, Мишель, ваш шафер задыхается! В церкви есть врач?

— Это всего лишь брат Гордона. Он так шутит.

— Но он синеет, дорогая!

— Он думает, что это смешно. Святой отец, скажите — я объявляю…

— Я… гм! Я объявляю вас мужем и женой! Можете поцеловать невесту. Врача! Здесь есть врач?!

Врач — ведущий специалист неврологии — развернул испорченную простыню так, чтобы все могли полюбоваться. В палату набилась куча народу: Мишель, Сандра, Тони и разные представители медперсонала, среди них та медсестра, что не терпела дурацких выходок. Игра окончена. Пробил час Мишель: она отомщена.

— Полюбуйтесь, доктор! — злорадствовала она. — Вот как мой деверь представляет себе терапию. Невероятно!

— В самом деле, миссис Стори. Это невероятно!

По ухмылке Мишель я понял, что она мысленно провела жирную красную черту по каждой букве моего имени в списке добровольцев.

— Я даже думаю, — продолжал доктор, — что это самый крупный прорыв в области методики возврата сознания за всю историю нашей больницы. Стимулировать визуальную память и использовать ее, чтобы подключить резервы мозга и ускорить синоптическую регенерацию — это блестящая находка. Художники интуитивно понимают устройство и работу нашего сознания. Нам у них еще учиться и учиться. Вы не позволите нашему персоналу присутствовать на следующих сеансах? — обратился он уже ко мне.

Я кивнул на Мишель:

— Это должна решать моя невестка. Белые халаты разом повернулись к Мишель.

Та сделала хорошую мину при плохой игре:

— Конечно же! Я разрешаю.

ВЖ-Ж-Ж! БАЦ! МОКРОГО МЕСТА НЕ ОСТАЛОСЬ!