Преданный друг - Юлия Леру

Это был отец.

Егор категорически отказался возвращаться, но к родителям в дом все же пошел, обнял мать, и, целуя повинную голову женщины, которая носила его под сердцем, и слушая тихий, умоляющий о милости голос, сказал, что простил ее и больше не держит на нее зла.

Еще пять секунд после воспоминания прошли в молчании, а потом Ульяна Алексеевна стремительно поднялась.

— Егор!

Он отступил, тихо, но предупреждающе сказав:

— Не сейчас.

Мать заскребла по спинке стула вдруг скрючившимися пальцами, схватила, сгребла в кулак тонкое кухонное полотенце, сжала его, глядя на сына темными от отчаяния глазами.

— Егор. Не ходи к ней. Я умоляю.

— Не начинай снова, — сказал он, невероятным усилием воли удерживаясь, чтобы не поглядеть на часы, — пожалуйста, мама, я прошу.

— Сыночек! — это был не голос, почти стон. — Ну посмотри на себя, посмотри, что она сделала с тобой, вспомни, как предала, как бросила тебя и уехала с Лавриком, пока тебя не было дома! Зачем она нужна тебе с чужим ребенком? Зачем? Не бегай ты за ней! Не унижайся людям на смех перед этой…

Она увидела выражение его лица и осеклась.

— Ваня! Ну скажи ты ему хоть что-то, ты же отец!

Но тот только буравил сына взглядом и молчал.

— Я не хочу, чтобы ты или отец говорили мне, что делать, — сказал Егор все так же спокойно, как и раньше, хоть и знал, что от родителей чувств не скрыть. — Я не послушаю, и я — взрослый человек, я сам приму решение…

— Егор! Милый! — Ульяна Алексеевна бросилась к нему, положила руки на грудь, умоляюще заглянула в глаза. — Сынок, не пара она тебе, ты пойми!.. И ну какой же ты взрослый в двадцать три года, ведь ты же ничего еще не знаешь о жизни, ну какое же решение ты можешь принять?

— Я каждый день принимаю решения, от которых зависят человеческие жизни, — сказал он, осторожно убирая ее руки. — И нам с Никой есть, о чем поговорить, мам. Она скоро уезжает в город и, говорят, вернется нескоро. Туманов сказал мне, что через две недели везет ее и сына на поезд. Я просто поговорю.

— Не ходи, — прошептала она. — Пожалуйста.

Он покачал головой, зная, что его молчаливый отец тоже имеет, что сказать, но не скажет, потому что это будет пустое сотрясание воздуха — они оба слишком хорошо знали, когда кого-то из них уже не переубедить. Погладил по голове свою дрожащую от тревоги за него мать, коснулся легким поцелуем ее лба и направился прочь из комнаты, зная, что доберется до парка ко времени.

Ее голос настиг Егора почти у самого порога.

— Ты сказал, что она уезжает в город, но ведь ты не знаешь самого главного, Егор: не в город она уезжает, ак Лаврику возвращается, с мужем своим любимым твоя верная Ника будет жить!..

До него не сразу дошел смысл ее слов. Как будто сначала раздался взрыв, но только два-три-четыре мгновения спустя его наконец накрыла ударная волна, и он осознал, что именно сказала мама.

Подхваченный этой волной, Егор сделал по инерции еще два шага и остановился.

ГЛАВА 17. ЕГОР

В честь 8 марта в школе устроили вечер с чаепитием и танцами. Амалия Константиновна заранее заказала у Никиной мамы торты, днем после занятий дежурные задержались в классе, чтобы украсить его лентами и воздушными шарами, а часть мальчиков должна была прийти пораньше, чтобы накрыть стол.

Они тоже ждали этого дня с нетерпением: и Ника, и Егор, и Лаврик, который с удовольствием брал на себя на таких вечерах обязанности «тамады». Придуманные им в паре с Сашкой Лапшиным конкурсы приводили Амалию Константиновну в восторг. Их класс был последним, который она выпускала, и все они были ее любимчиками, хоть и не понимали этого тогда и пользовались добротой «Амальюшки» с присущей подросткам жестокой беззастенчивостью.

— Ох, затейники, — говорила старая учительница, подперев рукой седую голову и ласково поглядывая на виновников очередной выходки сквозь толстые стекла очков. — Ох, выдумщики.

Впрочем, поглядывать на мальчишек десятого «А» в этом году стала не только Амалия Константиновна. Доселе не особенно обращавшие внимание на знакомых с детства «Сашек», «Лешек» и «Колек» девочки вдруг словно опомнились, осознали их принадлежность к мужскому полу — и развернули масштабное наступление по всем фронтам.

В ход пошли туфли на платформе и юбки-трапеции, томные взгляды и заговорщически передаваемые из руки в руки яркие тетради с анкетами, в которых один каверзный вопрос сменялся другим. «Кто тебе нравится в классе?» «Кто тебе не нравится в классе?»

И каждое «секрет» в ответ на первый вопрос вызывало оживленное обсуждение.

К весне в классе наметились два любовных треугольника: Кравцова-Жерех-Арсеньева и Лапшин-Мазурина-Андроников. И если тихая Кравцова страдала молча и изливала душу только в стихах, над которыми потешались все желающие, то во второй тройке бушевали страсти посильнее.

Эмилия, очень хорошо осознающая силу своей внешности и оттого высокомерная и даже надменная в общении со всеми и вся, вдруг взяла привычку хлопать ресницами и заливаться глупым смехом, когда Лаврик оказывался поблизости. Она выгнала из-за его стола близорукую Кравцову, отправив ее на «камчатку» к толстяку Лешке Хрюне, стала постоянно забывать учебники, вынуждая его класть то физику, то астрономию на середину стола — и наклонялась, так близко наклонялась, чтобы прочитать текст, что Амалия Константиновна забеспокоилась, не нужны ли самой Эмилии очки, — стала интересоваться грузинской кухней и даже попыталась завести дружбу с Никой, которая от такого внимания блеяла, краснела и вскоре уже почти пряталась от Эмилии по углам.

Прекрасно понимающий суть происходящего, но совершенно беспомощный Лапшин зверел, рычал, бил себя кулаками в грудь и грозился разбить Лаврику его грузинское хлебало, если хоть раз застанет их вместе.

Лаврик же вел себя так, будто Эмилия была кем-то чуть посимпатичнее Хрюни — и своим безразличием доводил ее почти до слез. Она вымещала свое плохое настроение на Лапшине, заставляя его носить свою сумку, высмеивая его влюбленность, а когда он злился — и его злость, небрежно бросая «проводишь меня сегодня» и уходя из школы с толпой подружек у него на глазах.

Лапшин зверел еще сильнее и грозил Лаврику еще громче.

Лаврик вел себя, как ни в чем не бывало.

Эмилия сохла.

Лапшин сох.

Сериал продолжался.

— Как ты это делаешь? — не выдержала Ника уже перед самым праздником,