Разожги мой огонь - Татьяна Май

— Оставь меня, Редрик. Прошу.

— Оставить? — неверяще смотрел на хмурившуюся девицу.

Сердце от радости так и заходилось. Не знал, каких богов благодарить за то, что видит ее. Живой. Здоровой. Цветущей. Выходит, не успел еще обряд свершиться.

Готов был к ней броситься, да только девица глядела неласково, а после ее просьбы Редрика и вовсе будто ведром ледяной воды окатило.

— Ты верно услышал.

— Да ты ведь моя невеста. Ты мне обещана, как я могу уйти? — Сделал к ней шаг, но девица отступила. Тогда и он замер. — Что же ты?..

Досадливо поморщилась.

— Уходи. Не твоя я больше.

— А клятва как же? Или не помнишь, как в майскую ночь клятву перед богами давала?

— Помню. Но клятвы той больше нет. И девицы той больше нет.

Ветер трепал волосы цвета ореховой коры, а голубые глаза смотрели холодно. Присмотрелся к ней заново в свете отправляющегося на покой Отца-Солнца. На шее нитка бус гранатовых, платье богатое, каких в селении никогда не нашивали, косы прошитыми золотом лентами переплетены.

— А ты и верно другая, — проговорил задумчиво. — Да только причина известна, — прищурился, — это все колдовство его проклятое!

— Колдовство то любовью зовется.

— А со мной не любовь, выходит, была? Не люб тебе больше? — невесело усмехнулся.

Прикусила губу, сжала маленькие руки в кулаки. Видел, как поднимается и опускается грудь, словно воздуха его невесте не хватает.

Терпеливо ждал ответа.

— Ошиблась я, Редрик. Ты меня прости.

— Ошиблась? — нахмурился.

— За любовь я нежность принимала. И… и… привычку, — выпалила. — Мы же с тобой с малых лет знаем друг дружку. А когда родителей твоих и моих хворь болотная унесла, горе нас объединило. Неужто сам не помнишь?

— Говоришь ты складно, да только не верю тебе. Не могла за седьмицу ты так перемениться. — Мотнул головой, отсекая саму мысль. — Не верю.

— Твоя воля. Но жизнь моя теперь здесь, Редрик. Как и сердце.

— Да ведь чудовище…

Не дала договорить. Сложила руки к груди, топнула обутой в узорчатый башмачок ножкой.

— И чудовищу любовь ведома, иначе б не выжила. Да только и не чудовище он вовсе!

Отшатнулся, словно ударила его. Да и ударь, не было б так больно. Разлилась в сердце тоска, а в горле горечь. Не врала. Верила в то, о чем говорила.

— Ты сама на себя не похожа! — почти выкрикнул.

Покачала головой. И смотрела на него почти с жалостью.

— Это я раньше на себя похожа не была, а теперь вот она я. — Отступила на шаг, словно давая на себя посмотреть. — Как есть.

Смотрел и не узнавал ту, которой сердце отдал. Она и не она. Будто и впрямь кто огонь внутри ее зажег. Глаза так и светились. Любовью. Но не к нему. Только все одно не верил. Без колдовства тут не обошлось.

— Зачем же вышла ко мне? — спросил горько.

— Чтоб ты правду знал. Сил нет, как подумаю, что ты себе покоя не находишь. Сердце болит. — Вздохнула и прошептала жалобно, умоляюще: — Уходи, Редрик.

— А ну как в селениях узнают о том?

Покачала головой.

— Знаю, что никому не расскажешь. Такой уж ты… скрытный да молчаливый. Что у тебя на уме да на сердце одним богам ведомо.

— Такой уж я и есть.

— А он… он другой, — прошептала с жаром и тут же осеклась. И этот же жар щеки опалил. Махнула рукой. — Ты ступай домой, Редрик. Забудь меня. Девиц в селении много. Да и ты жених хоть куда, и…

— Не жалей меня, — проговорил хрипло, крепче сжимая в руке меч. Сам его седьмицу ковал, под ликом Отца-Солнца закалял, да в Матери-Земле отлежаться давал. — Что угодно от тебя снесу, кроме жалости.

— Редрик…

Отец-Солнце скрылся почти, оттого не увидел и не услышал, как явился из тьмы тот, кого всем сердцем ненавидел. Подошел крадучись, будто большой хищный зверь, по-хозяйски обвил рукой стан его, Редрика, невесты. И выглядел совсем как человек, только глаза, в которых пламенные искры скакали, и выдавали.

— А я-то думаю, куда моя супруга с праздника подевалась. — Перевел взгляд на Редрика, сверкнул красными сполохами взор. — Зачем пришел? — спросил лениво, растягивая слова.

Редрик меч крепче сжал.

— За невестой своей, — проговорил твердо.

— А железку свою для меня припас? — чуть не смеялся.

Девица за руку чудовище взяла, в лицо ему заглянула.

— Любимый, отпусти его с миром. Он никому ничего не скажет.

Усмехнулся, притянул к себе девицу, крепко поцеловал в губы.

Тут уж Редрик не выдержал — с рычанием кинулся вперед. Да только чудовище не пошевелилось даже. Щелкнуло пальцами, и тотчас одежда на Редрике занялась. В один миг боль такая по телу разлилась, какой никогда не испытывал.

Упал на колени, меч выпал из охваченных огнем рук. Сжал зубы и ни звука не произнес. Ежели Старуха-Смерть за ним придет сейчас, так не станет чудовище о милости молить. Только не перед невестой своей.

— Не надо, любимый! — услышал родной голос той, которая еще недавно его, Редрика, любимым называла. И от этого стало во сто крат больнее, чем от пожирающего плоть огня.

— Таких только так и надо. Чтоб знали и не совались, куда не следует, — услышал жестокое и насмешливое.

— Отпусти его, любимый.

— Поучу сперва маленько.

Подошел к почти уж лежавшему и ничего не чувствовавшему от боли Редрику, склонился над ним.

— Чтоб у горы моей тебя не видел, — полыхнули алые глаза, —