Сладкое забвение - Даниэль Лори

— Я не знал, — выпалил кассир. — Я ни хуя не знал, кто она такая!

— Я хотел твою руку, — сказал я, идя по проходам, расплескивая бензин по полкам, дверцам холодильников, полкам с порнографическими журналами. — Но на самом деле это чертов кавардак. У меня нет подходящего ножа, чтобы сделать хорошую работу.

Кассир стоял, замерзший и вспотевший.

— У тебя есть страховка, Дэвид?

Он судорожно сглотнул.

— Конечно.

Запах бензиновых паров поглотил бензоколонку. Я бросил пустую канистру на пол и схватил с полки зажигалку Зиппо. Как ни странно, один с Тузом Пик по бокам. Я на мгновение задумался о месте и классе заведения.

— Хартфорд?

— Д-да.

Я зажал сигарету между губами, темная улыбка тронула уголки моих губ.

— Правильный ответ — у тебя была страховка.

— Подожди, — взмолился он. — Блядь, прости меня. Позволь мне принести извинения…

Его слова превратились в белый шум в моей голове, булькающий, раздражающий звук. Стоя перед стеклянными дверями, я зажег сигарету между губами. Вишенка светилась на конце, и никотин тек сквозь мою кровь.

С ленивым, властным взглядом, которым я был известен, я сказал испуганному, застывшему кассиру:

— Если у тебя имеется задняя дверь, тебе лучше ее найти.

Выдохнув дым с губ, кассир исчез, скользя по бензину всю дорогу до задней комнаты. Прежде чем он добрался до нее, я бросил сигарету на пол, молча надеясь, что Дэвид не настолько быстр, как он выглядел.

Колокольчик звякнул над моей головой, когда старые стеклянные двери закрылись за мной. Я сунул руки в карманы. Холодный туман ударил мне в лицо, а жар огня коснулся спины.

Старый «Пронто» загорелся, как чертова рождественская елка.

Глава 14

«Услышанные мелодии сладки, неслыханные — еще слаще».

— Джон Китс

ЕЛЕНА

— Папа, я была бы тебе очень признательна, если бы в следующий раз ты послал за мной кого-нибудь, кого угодно, только не Николаса.

Я стояла в дверях папиного кабинета, моя сумка висела на плече. Как только Николас въехал на подъездную дорожку и я увидела, что отец дома, я выскочила из машины и направилась прямо сюда.

Я и так была достаточно унижена данным инцидентом. Я не была девушкой, которая хотела быть спасенной или отомщенный. Я просто хотела забыть об этом и оставить все позади. Но я не могла этого сделать, потому что Николас сжег всю заправку. Там всегда будут обугленные останки — и, возможно, тело, — напоминающее мне. Я не видела, чтобы кассир вышел. Конечно, он был отвратительным подонком, но заслуживал ли он того, чтобы сгореть заживо? У меня перехватило горло.

Отец отложил ручку и впервые за долгое время сказал мне:

— Я слушаю. И почему так?

Я скрестила руки на груди и просто произнесла:

— Он псих, папа.

В этот момент у меня по спине побежали мурашки, а взгляд отца скользнул выше моей головы. Очевидно, Николас теперь входил и выходил из моего дома, будто являлся его владельцем.

Всю оставшуюся дорогу до дома я не сказала ему ни слова, хотя он и не пытался завязать разговор. Между, как он угрожал мне насчет Тайлера, поцелуя с ним, и наблюдая, как загорается заправка в моем боковом зеркале, когда мы отъезжали, я была более расстроена, чем когда-либо.

Этот поцелуй сделал меня более горячей, чем когда-либо прежде, а он даже не прикоснулся ко мне. Я ненавидела то, что это заставляло меня чувствовать. Как это заставляло понять, что человек, чью жизнь я разрушила, основано на бессмысленной, даже бесстрастной мотивации.

Брови отца поползли вверх, когда он понял мои слова, а затем, к моему удивлению, он рассмеялся.

— Ну, Туз, я никогда не слышал такого обвинения от своей дочери. Что можешь сказать по этому поводу?

Николас стоял так близко, что мой конский хвост касался его груди. Я с досадой заметила, что у него нет границ, и в то же время старалась не обращать внимания на пьянящее желание отступить назад, пока моя спина не коснётся его груди.

— Кассир ее облапал, — сказал он равнодушно. — Поэтому я сжег его контору… а возможно, и его.

Взгляд папы стал жестче.

— Кто настолько глуп, чтобы прикасаться к моей дочери?

Оскар Перес, и каждый раз, когда ты приглашаешь его к себе…

— Теперь уже никто, если он вообще выбрался.

— Хорошо, — отрезал папа. — Будем надеяться, что он не выбрался.

Я не знала, зачем вообще пыталась это сделать.

— Нико, нам нужно поговорить, если у тебя есть время. Елена, иди проверь Бенито на кухне и убедись, что он все еще жив.

Мои глаза расширились.

— Что?

— Его подстрелили сегодня вечером. Хотя, возможно, ты не так беспокоишь об этом, как о том, кто отвозит тебя домой.

Я нахмурилась.

Обернувшись, я была настолько расстроена его колкостью, что забыла, что Николас стоит так близко. Я врезалась в него, а затем положила руку ему на живот, дабы не упасть. Жар пробивался сквозь его белую рубашку и обжигал мою ладонь. Боже, он был просто печкой. Мои пальцы неохотно сжались в мышцах, прежде чем я отступила назад.

— Убежден, что вместо этого они должны называть тебя Неуклюжей Абелли, — сказал он с раздражением в голосе.

Мой взгляд сверкнул.

— Мило.

Намек на шутливую улыбку тронул его губы, но он только схватил меня за запястье, невежливо оттащил в сторону и закрыл за собой дверь кабинета моего папы.

Я стряхнула с себя покалывающее тепло, оставшееся от его хватки, и пошла по коридору на кухню. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что Бенито будет жить. Толкнув дверь, я остановилась как вкопанная, пустым взглядом окидывая это зрелище ужасов.

Бенито прислонился к стойке с полотенцем для рук, прижатым к его плечу, в то время как Габриэлла — которая даже не должна здесь находиться так поздно — целовала уголок его губ, воркуя что-то слишком тихое, чтобы расслышать. Я представила себе что-то вроде: «Бедный малыш».

Это было слегка неприятно, но не из-за этого я развернулась и направилась обратно в свою комнату. А из-за того, что ее рука находилась у него в штанах. Моему двоюродному брату доставляли удовольствие на кухне, и хотя это было серьезно антисанитарно, у меня не было сил сказать им, чтобы они отправились в комнату.

Позже я лежала в постели, уставившись в потолок, на одинокую светящуюся звезду, оставшуюся от прошлых лет. Потому что каждый раз, закрывая глаза, все, что я видела, был огонь, отраженный