Настя как ненастье - Ольга Горышина

— Мона, через полчаса я у тебя. Выходи. Я подниматься не буду.

Он отключил телефон и вдарил на полную громкость музыку, чувствуя себя полным идиотом. Настя и Ксюша — одного поля ягоды, только первой природа больше отстегнула от своих щедрот, но обе малолетки и делать с ними нечего.

— Ты сегодня прямо светишься, — сказала Моника, поцеловав его в щеку.

Иннокентий вздрогнул, точно его застукали на месте преступления.

— Я просто доволен, что в этот раз ничего не сорвалось.

Что уж, он почти не врал. Он был доволен, что все пошло, как и было им запланировано. Они погуляют в Выборге по набережной, постоят со стаканчиком горячего кофе напротив драккара — там тихо и спокойно даже летом, а воскресным утром поедут в Монрепо. Пока все действительно шло, как надо, как ему хотелось. Даже кофе не пересластили. Он наслаждался каждым глотком и каждой минутой с Моникой. Он впервые за долгие месяцы смотрел на нее со стороны — в ней что-то изменилось. Она будто помолодела даже. И верно, чуть укоротила волосы у лица, голова стала пышнее, и сейчас Моника романтично откидывала с лица брошенные ветром волосы. Иннокентий поймал ее пальцы и прижал к губам.

— Ты это чего? — она вырвала их и спрятала руки в карман летней куртки.

Иннокентий даже опешил.

— Просто так.

— Да? — Моника смотрела на него с какой-то опаской. — Или сказать что-то хочешь, но боишься? Говори. Я не маленькая, меня задабривать конфетами не надо.

Иннокентий сунул руки в карманы джинсов и облокотился спиной о перила.

— Да ничего я не хочу, — повернул голову на девяносто градусов. — Просто…

Ресницы так дрожали, что казалось в реплике викингского корабля поднимаются весла. Ему вдруг захотелось уплыть куда-нибудь, далеко, подальше от всех и вся, а потом вернуться, и чтобы все уже было хорошо: Моника не дергается от каждого его проявления нежности, у Лиды не растет живот, о Никите все забыли и Насти в ее рваных джинсах нет в его квартире и в помине. Он, наверное, в следующие выходные пригласит маляра, чтобы замазать художества юных дарований. Никаких воспоминаний, никаких…

— Врешь!

Он вздрогнул и обернулся: Моника снова держала волосы прижатыми ладонью у уха, но не для того, чтобы открыть щеку для поцелуя.

— О сестре думаешь, я знаю. Чувствуешь же, что плохо поступаешь. Еще есть время одуматься, верно?

— Нет никакого времени!

Иннокентий проводил взглядом обнимающуюся парочку. Рваные джинсы… Как сговорились все!

— Ты сама запретила говорить о Лиде. У нас с тобой только секс. Ничего личного.

Он так и не повернулся к Монике. Она взяла его под руку и прижалась щекой к плечу. Он дернулся — не специально, его просто трясло, как от простуды, но Моника приняла его дрожь на свой счет и чуть ослабила хватку.

— Ладно тебе злиться.

Он чуть скосил глаза в ее сторону, но промолчал.

— Ты мне не безразличен, — добавила она будничным тоном и потащила его вдоль набережной.

Он шел вперед, нащупывая дорогу по звуку, в унисон ее кроссовкам. Глаза отказывались служить проводниками, все цеплялись за прохожих. «Не безразличен» — словно заело в мозгу. Надо же было так сказать!

— Иннокентий…

Моника его даже ущипнула за локоть, и он остановился, глядя на нее с вызовом:

— Что?

— У тебя все хорошо? Мне кажется, что ты не со мной…

— Тебе верно кажется. Вернее, ты прекрасно знаешь, что у меня все плохо. Но мы об этом не говорим. Мы делаем вид, что в мире, кроме нас, никого и ничего не существует. Я честно пытаюсь не думать ни о чем, кроме тебя.

— Ты злишься, как маленький ребенок, — Моника отдернула руку и покачала головой. — Мы зря поехали куда-то в эти выходные. Ты мыслями уже во вторнике, и я тебя понимаю. Мы можем вернуться. Я не обижусь.

— Мона, — Иннокентий протянул руки и потер ее плечи. — От перестановки фигур в пространстве ничего не изменится. Это хорошо, что мы уехали. И если я веду себя, как конченный дебил, не обращай внимания. Я не специально, чтобы позлить тебя. Я не контролирую это…

— Я знаю, — Моника запустила руки ему за спину и прижалась щекой к груди. — Ты — хороший, заботливый брат, просто есть вещи, которые брат понять не в состоянии. Я вот говорю себе: не лезь, дура, не лезь, и не могу… Пообещай, — она чуть отстранилась, чтобы видеть моргающие глаза Иннокентия. — Если Никита придет к тебе и проявит желание сохранить семью, ты не будешь прессировать его деньгами. Хоть это ты можешь мне пообещать?

— И как ты себе это представляешь? — Моника аж вся изогнулась клюкой, чтобы стать намного ниже ростом и заглядывать ему в глаза, так что ему пришлось чуть ли не поднять ее в воздух, чтобы заставить выпрямиться. — Я пущу его бесплатно в свою квартиру, я буду присылать сестре деньги, как и было раньше? Так это именно то, чего он добивается.

— Мне кажется, ты зациклился на деньгах, и уже не понимаешь, что есть деньги, а что так — пшик, хрен на постном масле. Ну сколько ты тратишь на сестру в месяц? Штук тридцать, не больше ведь? Квартиру ты сдавать и так не собирался ведь… Ну и что с тебя может поиметь этот Никита? Ты же сам сказал, что все принадлежит твоему дяде. И если Никита вернулся, то он вернулся к жене и ребенку. Ты просто не видишь очевидных вещей.

— А что такое, эти очевидные вещи? Знаешь, для меня быть мужиком — это малость другое. Ну будь я им, будь у меня жена и ребенок, да плевать бы я хотел на ее брата. Я бы заработал денег столько, чтобы с этим братом вообще не пересекаться.

— А если никак?

— Что никак? У нас половине страны никак? Мужикам просто лень работать, вот и все. У нас бабы пашут за троих, а мужикам влом: то зарплата маленькая, то должность пыльная. У нас на фирме мужики только в мастерских остались. И то только в качестве тягловой силы… Ты вот все хочешь увидеть в Никите что-то положительное и даже не допускаешь мысли, что положительного в нем может и не быть вовсе. Ну я ведь не просто так себя веду! Неужели ты думаешь, что я желаю сестре плохого? Я хочу ее от всего плохого оградить. У нее нет мужика, пойми, но у нее есть маленький мужичок, которого надо растить в любви, а она, как зверюга какая-то, с Тимкой.

— Потому что ты доводишь ее до такого состояния.

— Опять я плохой, да? Я ее, что ли, вогнал в это состояние? Я ее пытаюсь который год из него вывести. Сколько раз я звал ее на работу? Да каждый день! Что они с матерью вдвоем, как две курицы, над одним Тимкой носятся. Я не знаю, что сестре надо… Вот, честно, не понимаю.

— Мужика ей надо… Что ты не понимаешь-то!

— Да где этот мужик? Этого мужика нет… А нужен бы был, я уже матери сказал: вышла бы на работу и пахала бы за двоих, пока тот на диване лежит. Ей просто нравится нифига не делать… И я не знаю, почему… Она была до него другой!