Коронуй меня своим - Лив Зандер

Это должно было бы ужаснуть меня.

Вместо этого я теряю рассудок.

Контраст мягкой плоти и твердой кости сводит с ума. Я стону, и этот звук отдается вибрацией в его черепе. Мои движения замедляются, становятся тяжелее, я натягиваю кожу на его члене, пока он не подхватывает мой ритм с отчаянной, порывистой грацией. Я тону в этом — в аромате гвоздики, в ощущении кости, прижатой к моим зубам, но…

Смерть резко разрывает поцелуй, тяжело дыша.

— Достаточно!

Это не просто крик — это древний рев, заставивший лес замолкнуть, а мое сердце — замереть. Зубы сжаты, черные бездны глаз расширены от чего-то похожего на панику.

Я могла бы поспорить, сказать, что еще не закончила изучение, но какой в этом смысл? Глядя на то, как напряжено его тело, я словно пытаюсь переспорить землетрясение. Но ведь это оставляет мне пространство для маневра, верно?

Я медленно убираю руку и расправляю юбки с самообладанием, которого на самом деле не чувствую.

— Хорошо, — говорю я ровным голосом, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Будем считать, что я закончила изучение… если…

Он выдыхает медленно, раздраженно.

— Если…?

— Если ты пойдешь со мной в один из приютов.

Его череп склоняется набок. Он явно не верит своим ушам.

— Ты хочешь отвезти Смерть в дом, полный детей?

— Я бы не возражала, но уверена, что для экипажа облик Вейла подойдет больше, — отвечаю я. — Соглашайся, и на этом закончим.

Смерть выпрямляет шею. Тени снова сплетаются на коленях, все еще прижатых к земле. Тонкие губы на человеческой стороне лица сжимаются.

— Я пойду с тобой.

Затем он встает. Это стремительный, величественный подъем, и все же я успеваю заметить красный трепет за белизной его грудной клетки. Его… сердце?

— Подожди! — Я не думаю. Импульс берет верх над рассудком, рука движется быстрее, чем разум успевает осознать весь ужас происходящего. Я тянусь вверх. Нет, не вверх.

Внутрь.

Моя рука проходит сквозь нижнюю часть его ребер, проникая в тепло груди прямо к органу, что бешено бьется под моей ладонью.

Смерть замирает. Он смотрит на меня глазами, полными шока. Не дышит, не шевелится. Просто наблюдает, парализованный этим вторжением.

— Оно… и правда разбито, — шепчу я, касаясь большим пальцем шрамов на неровной поверхности мышцы.

— Уничтожено, — поправляет он, и голос его звучит как пустая оболочка звука. — Держится лишь на волоске, на последней сердечной нити. Вторую я случайно разорвал в ярости, а третья пульсирует в твоем венце.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в сумрак.

— Я вижу другое, — бормочу я, прослеживая отчетливую артерию. — Вторая нить и правда в клочьях. Но первая… кажется целой. И даже крепкой.

Смерть пристально смотрит на меня, и чернота в его глазах вдруг будто… становится глубже? Молниеносным движением он обхватывает мое запястье и дергает. Он вырывает мою руку из своей груди. Его грудь вздымается, он смотрит на меня со странным, почти безумным выражением, которое леденит кровь сильнее любой могилы.

— Это… это правда? — осторожно спрашиваю я. — Ты действительно не можешь любить?

Он сглатывает. Я вижу, как на шее перекатывается серое сухожилие в тяжелом, болезненном движении.

— Я чувствую радость, — хрипло говорит он. — Чувствую… некую печаль. Чувствую ослепляющий гнев. И… похоть. — Его взгляд падает на мои губы, на мгновение темнея. — Любовь мне недоступна.

Глубокая, ноющая тоска захлестывает меня, и она куда тяжелее, чем должна быть.

— Что же это за жизнь? — тихо спрашиваю я. — Жизнь без любви.

Смерть долго смотрит на меня. Затем его облик начинает таять. Он растворяется в ночи, и лишь скрежещущий шепот в последний раз проносится над поляной:

— Разумная.

Глава одиннадцатая

Смерть



Зеркала в этом дворце редко отражают правду.

Их создавали для королей, желающих казаться могущественными, а не виновными, и для королев, мечтающих выглядеть обожаемыми, а не обреченными. Стекло — услужливый лжец. Оно принимает все, что ты ему предлагаешь, и возвращает в форме, с которой можно смириться.

Сегодня зеркало в покоях Элары отказывается подыгрывать.

Пламя свечей в покоях скудное, расплывчатое и тусклое, оно исходит от одиноких фитилей, которые жена забыла погасить перед сном. Этот свет меня не красит. Никогда не красил.

Красивое лицо Вейла исчезло — заимствованное совершенство, которое смертным всегда было так легко желать. Инструмент. Способ ходить среди живых, не плавя их разум видом того, кто я есть на самом деле. И все же с отражением передо мной что-то серьезно не так.

Дело не в лице.

В. Моей. Груди.

Я опускаю взгляд и движением, которое должно казаться обыденным, но больше напоминает осмотр смертельной раны, просовываю пальцы под край ребер и лезу внутрь. Там, в открытой грудной клетке, висит мое сердце.

Рубцовая ткань. Поврежденные нервы.

Оно висит, разбитое и наполовину онемевшее, удерживаемое единственной сердечной струной, которая должна едва держаться — растянутая до предела, готовая лопнуть, как волосок под долгим натяжением.

Но это не так.

Струна… неправильная.

Потому что в отражении она выглядит идеально — свежая, алая жизненная сила обвивает клапан, который обязан быть поврежденным. Она утолщает соединение, скрепляя некогда почти разорванную нить с такой силой, что орган почти не сдвигается, когда я беру его в руку. Хуже того, оно тяжело и здорово бьется о мою ладонь.

Раз. Ба-дум.

Два. Ба-дум.

Я замираю, инстинктивно сжимая пальцы, словно пытаясь его остановить. Оно не слушается. Бьется снова, сильнее, чем за последние столетия. Как такое возможно?

Я выдергиваю руку и упираюсь в край туалетного столика. Холодный пот выступает на тех немногих участках кожи, что остались на черепе. Мое сердце исцеляется, а вместе с ним и весь мучительный спектр того единственного чувства, которого я избегал с самого зарождения своего страха.

Любовь.

Это слово парализует меня. Костлявые пальцы впиваются в деревянную раму столика, пока та не начинает стонать под напором. Как это случилось? Когда началось? Недели назад? Дни?

Мысли мчатся назад.

Ищут точку заражения.

Может, это случилось в могиле? В том безмолвном перемирии, когда мы бок о бок наблюдали за туманом? То редкое спокойствие между нами подействовало на мои чувства как наркотик, мне хотелось впитывать его часами.

Или в башне? Когда я обнимал ее после того, как похоть и любопытство были в равной степени удовлетворены, и все же притягивал ее тело к своему еще крепче. Кожа