Язычники - Шеридан Энн

о том, чтобы лишить их жизни. Они думали, что я застрелила тебя, и я знаю, что это не оправдание, и я абсолютно понятия не имею, почему защищаю их прямо сейчас, но понимаю, почему они причинили мне боль. Я просто чертовски зла, что у них не хватило духу поверить мне, когда я сказала, что не делала этого. Они были напуганы, они не знали, выживешь ли ты, и в их глазах я была той, кто забрала тебя. В тот момент им нужно было кого-то обвинить, и, к сожалению, это должна была быть я.

Маркус качает головой.

— Нет, это не нормально. Это неприемлемо.

— Я согласна, — говорю я ему, нуждаясь в том, чтобы он сохранял спокойствие. — Я найду способ заставить их заплатить за то, что они сделали, не причинив им вреда… или, может быть, я могла бы причинить им совсем немного боли, но я не буду отнимать у них жизни. Это слишком просто. Я хочу, чтобы они жили с сожалением, жили со знанием того, что они сделали со мной.

Маркус смеется, его губы кривятся в зловещей ухмылке.

— Нас не учили такому, — объясняет он. — Если кто-то облажался, у него отнимают жизнь. Это одна из причин, по которой Леви был так разбит. Он не готов умирать и думает, что смерть приближается к нему. Роман, однако, годами жил взаймы. Он уже смирился со своей судьбой.

— Я не собираюсь их убивать! — Я поспешно отступаю, мысль о том, что Роман уже приготовился к смерти, не дает мне покоя.

— Я понимаю это, — говорит Маркус. — Но тебе нужно понять, что творится у них в головах. Они чертовски опустошены из-за этого.

Я опускаю взгляд и слезаю с его колен, устраиваясь рядом с ним и отказываясь встречаться взглядом с его обсидиановыми глазами.

— Это их вина, — бормочу я. — Я надеюсь, что они будут страдать из-за этого. Они решили не доверять мне, и я не должна нести вину за это. Если они боятся, что я попытаюсь убить их посреди ночи, то это их вина. После всего, через что мы прошли, они уже должны были узнать меня лучше, и тебя это тоже касается.

— Хорошо, — говорит он, его большая рука опускается на мое бедро. — Я понял. Ты хочешь, чтобы они страдали молча, но что это дает мне?

Поднимая глаза, я встречаю его тяжелый взгляд, неуверенная в том, что он мог иметь в виду. Хотя, когда дело доходит до братьев ДеАнджелис, я редко понимаю, что, черт возьми, происходит.

— Что ты имеешь в виду?

— Мои братья, — поясняет он. — У тебя есть свой способ разобраться с ними, но меня это ужасно не устраивает.

Поднимаюсь на колени, и широкая улыбка расплывается на моем лице. — Маркус ДеАнджелис, ты же не станешь просить у меня разрешения поиздеваться над собственными братьями, не так ли?

Он смеется и обхватывает меня за талию, прежде чем сильно прижать к своей груди, вспоминая, кто он, черт возьми, такой.

— Полагаю, что нет.

И вот так его губы опускаются на мои, и я забираюсь обратно к нему на колени, более чем готовая повторить все еще раз.

9

У меня болит живот, когда Маркус крепко спит, более чем довольный, тем, что я в его объятиях. С другой стороны, я почти не спала несколько дней, даже когда Маркус был в безопасности рядом со мной. Хотя, кто мог бы винить меня? Этот замок не совсем то место, которое кричит о безопасном убежище, и в последний раз, когда я засыпала с Маркусом, все было не так уж хорошо. Этот замок — мой ад. Меня пытали и держали здесь в плену те самые люди, которые спят прямо по коридору. Я была бы сумасшедшей, если бы верила, что здесь я в безопасности.

Маркус перекатывается, его рука оказывается прямо на моем животе, и я резко, с болью втягиваю воздух, когда беззвучные слезы заливают мои голубые глаза.

— Святая матерь сладкого младенца Иисуса, — шиплю я сквозь стиснутую челюсть, хватая его тяжелую руку и пытаясь оттолкнуть ее от себя. — Отвали от меня, ты, большая куча дымящегося болотного дерьма.

Маркус стонет и кряхтит во сне, вероятно, разозленный тем, что у меня хватило наглости потревожить его сон.

— Ммммм, что случилось? — бормочет он, крепче обнимая меня и притягивая ближе, что в идеальном мире мне бы понравилось.

— МОИ ШВЫ, ПРИДУРОК. УБЕРИ ОТ МЕНЯ РУКИ!

— О, ЧЕРТ! — Маркус отшатывается назад, его глаза распахиваются, когда он падает обратно на кровать. Он хватает толстое одеяло и стягивает его вниз, чтобы осмотреть мой живот, осторожно проводя по нему пальцами в темноте, чтобы убедиться, что каждый стежок все еще на месте. — Я причинил тебе боль?

— Нет, — говорю я ему, хотя мы оба знаем, что я лгу. Я пододвигаюсь к краю кровати и оглядываюсь на него, когда его лицо вытягивается. — Мне просто нужно отойти. У меня уже давно спазмы.

Он закатывает глаза и собирается встать.

— Пойдем, я покажу тебе, где самое вкусное, — говорит он, читая мои мысли, чертовски хорошо зная, что я собиралась пойти и обыскать каждый шкафчик внизу, пока не найду обезболивающие, которые наверняка помогут мне потерять сознание.

Мои глаза расширяются от ужаса, когда он пытается подняться с кровати вслед за мной.

— Нет, — говорю я, откидываясь назад и вдавливая его в матрас. — Не будь идиотом. Я отойду на минутку, а потом вернусь прямо сюда. Ты не можешь вставать и ходить еще несколько дней.

— О, пожалуйста, — усмехается он, снова устраиваясь поудобнее, но не в силах скрыть боль, написанную на его лице. — Я гребаный зверь. Я мог бы ходить вокруг тебя кругами.

— Точно, — смеюсь я, наблюдая, как его голова падает на подушку и его поглощает глубокий сон. Я качаю головой, не в силах отвести взгляд от этого зрелища. Он выглядит таким умиротворенным и невинным, когда спит. Жесткие черты его лица разглаживаются, и темнота, кажется, рассеивается. Он выглядит таким чистым, хотя, держу пари, его мечты совсем не такие.

Яростная ревность пронзает меня, когда я хватаю свой шелковый халат и на цыпочках выхожу из его комнаты, не желая снова его будить. Я никогда не могла так заснуть, даже когда была одна в своей квартире и моей самой большой проблемой было прятаться от отца. Жизнь никогда не была добра ко мне. Каждая ночь всегда была борьбой. Мне приходилось включать телевизор