Девушка с амбициями - Татьяна Веденская

– Да, – я плакала, – как хорошо, что ты у меня есть. Хоть ты.

– У тебя все есть. Держись, – напоследок подбодрила меня она и скрылась. Я посмотрела на трубку. Звонить маме или не звонить? Волновать ее, зачем? А если что-нибудь случится, то кто ей расскажет? А, Дашка расскажет, легко отмахнулась я и прислушалась к животу.

– Что же ты молчишь? Где же там твои пинки и затрещины? – спросила я у него, не зная, чем еще успокоить себя. Мне хотелось бы знать, что все будет хорошо. Но я никак не могла этого знать точно, поэтому бродила по палате, как по клетке. Вдруг я увидела свое отражение в окне. Как-то стекло так осветилось в лучах солнечного света, что в нем отразилась моя взлохмаченная фигура. Ненакрашенная, угловатая, с темными кругами под глазами, на которые уже черти сколько не наносили никакой косметики.

– Да я уродка! – подумала я. – И что за дурацкий халат?

– Ложимся на кушеточку, Лапина.

– А? Что? – переспросила я. Неужели уже, как же это? А я хотела рожать в октябре. Я училась дышать. Уху-уху-ху. А как же прикладывание к груди после родов? Почему у меня всего этого не будет. Хочууууу!

– Вы Лапина?

– Да, – кивнула китайским болванчиком я.

– Ну так и ложитесь. Все снимайте и вперед.

– Как все? – опешила я.

– Я вас прикрою, – добавила странную фразу она. Я так и видела, как она прикрывает меня голую собой, пока мы перебегаем минное поле больничного коридора.

– Да не бойтесь вы так. Что ж вы вся дрожите? – спросила она с сочувствием, хотя было бы странно, если бы я не замерзла, сидя на металлической кушетке с тонкой простыней и совершенно в неглиже. Вообще интересно, насколько женщина в ситуации родов теряет свою женскую привлекательность. Она может быть хоть какой угодно Мерлин Монро, но в моей ситуации, лежа на этой громыхающей по ухабам кафельного пола кушетке, голой, испуганной и всклокоченной и на нее бы не бросился ни один представитель сильного пола. Такая женская нагота не возбуждает. Интересно, как мужья, пережившие все это, пытаются потом идентифицировать своих жен как привлекательный сексуальный объект?

– Приехали, – объявила медсестра и тут меня накрыло. Я огляделась. Вокруг меня стояли врачи в зеленоватых халатах и с масками на лице. Они напоминали террористов, в их глазах не было ни капли сочувствия. Что я здесь делаю? Господи, я хочу домой. Я не хочу, не хочу, не хочу. Весь мой организм сопротивляется и трясется от страха. А вдруг я умру. Вдруг я прямо сейчас умру…

– Так, гузкой не трясем, – скомандовала моя Синельникова, сняла повязку и улыбнулась мне.

– Чем? – не поняла я.

– Ну что ты? На тебе же лица нет. Нельзя на операцию ложиться с таким настроением. О чем ты думаешь?

– Что я могу не проснуться. Для чего я тогда жила?

– Ну вот, что за ерунда?

– Я не исповедалась. Я не подвела итоги. Не посадила дом, не вырыла дерево, – она наклонилась ко мне и потрогала лоб.

– Я гарантирую тебе, что ты проснешься. Я не господь Бог и не знаю, кому сколько отмеряно. Но ты не умрешь здесь под моим ножом. На моем столе. Для этого нет ни одной причины. Ты мне веришь?

– Да, – проскрипела я, пока в вены мне прилаживали какие-то иглы. От ее слов стало так спокойно и легко, словно чертики страха уползли и уснули. Кажется, начинал действовать наркоз. Или успокоительное. Мне стало даже не просто спокойно, а хорошо-о-о.

– Ты хоть понимаешь, что сейчас станешь матерью? – спросил кто-то на островке моего расколотого сознания. После этого я отлетела и больше не чувствовала ничего. Возможно, этот вопрос мне задала Синельникова, а возможно, что и тот, кто раньше в моем сне предлагал мне сделать выбор. Между жизнью и смертью. И в этом вопросе я выбрала жизнь.

– Тебе было очень больно? – спросила меня потом Марго. Она очень интересовалась, потому что читала, что кесарево сечение – один из самых гуманных способов родить ребенка.

– Сказать больно – значит, ничего не сказать, – честно ответила я. – Когда меня привезли в палату, я еще была в отрубе. Но первое, что я ощутила в этом мире – боль. По ней я поняла, что не умерла.

– Обрадовалась? – уточнила Алина.

– Заплакала, – скорчила рожу я. – Шутишь, конечно. Я бы пустилась в пляс, но оказалось, что не могу даже подняться с кровати.

– Вот видишь! – с умным видом подняла указательный палец вверх Дарья и выразительно посмотрела на Марго. Даша, рожая, честно пыхтела сама и поэтому страшно обижалась, когда кто-то ставил под сомнение мудрость природы.

– Еще неизвестно, как бы она себя чувствовала, если бы рожала, – отмахнулась от Зайницкой Марго. Я молчала. Я вспоминала. Когда я очнулась, самым странным и одновременно страшным было то состояние беспомощности, в котором я нашла себя. Ни встать, ни перевернуться, ни дойти до коридора я бы не смогла. Я испугалась и попробовала закричать. Оказалось, что и голос не слушался меня. Я родила ребенка, сказала я себе. Слава Богу, что хоть умом я все еще помнила, зачем мы все здесь собрались. Да и живот определенно подуменьшился. Но я сама в тот момент ощущала себя новорожденной, неспособной на самостоятельное руководство своей жизнью.

– И что ты сделала? – спросила Алина.

– Я стала жариться.

– В смысле?

– В смысле, я стала ждать перемен.

– И долго?

– Не знаю. Мне казалось, что вечность. Но, по-моему, не больше трех часов. Через три часа я самостоятельно ползла к душевой.

– Как ползла? Натурально? – завелась Даша.

– Ага. Как гусеница перебирала всеми сорока ножками. – Девчонки, которые лежали в одной палате со мной говорили, что родовые травмы стираются из памяти женщины через год-полтора, но мне сейчас верилось в это с трудом. По-моему, единственное, что раздавалось как общая мантра из всех послеродовых палат, это стон «Больше никогда». Или «чтобы я еще хоть раз хоть одному козлу дала? Больше никогда». Эти же мысли посещали и мою голову.

– А ребенок? Что, все-таки, с ним было? Из-за чего такая буча? – спросила Даша. Как мать она не могла оставить этот вопрос без ответа.

– Ребенок от меня заразился бронхитом, – сообщила я с достаточной степенью трагизма в голосе. Сейчас, когда все было в порядке, я могла себе позволить задним числом пощекотать девкам нервы, но тогда… Утром ко мне в палату зашел врач-педиатр. Звучит гордо, но на самом деле это была молоденькая и не внушающая уважения девушка со светлыми, почти кукольно-кудрявыми волосами.

– Я расскажу про вашего малыша. Хотите? – спросила она тоненьким голоском. Хочу ли я? Хороший вопрос. В тот момент, если честно, меня больше волновали вопросы собственной физиологии. Я была зациклена на невозможности разогнуть спину без того, чтобы весь живот по шву не свело от боли судорогой. А вдруг она принесла плохие новости. Хотя, раз про него есть что рассказать, значит, он, по крайней мере, живой.