Солнце тоже звезда - Никола Юн

ОНА ИДЕТ мне навстречу. Пару часов назад я бы подумал, что сейчас ее лицо выражает безразличие. Но я становлюсь экспертом по Наташе и вижу, что это безразличие напускное. Скорее всего, она рада меня видеть.

– А что случилось с твоим собеседованием? – спрашивает она, едва оказавшись возле меня.

Никаких объятий. Никакого «рада тебя видеть». Возможно, я не такой уж и эксперт по Наташе. Я должен излагать факты или говорить правду? (Любопытно, но это не всегда одно и то же.)

Факт: я перенес собеседование.

Правда: я перенес его, чтобы еще немного побыть с Наташей.

Я выбираю правду:

– Я перенес его, чтобы еще немного побыть с тобой.

– Ты в своем уме? На кону твое будущее.

– Я не сжег мосты, Таша. Я просто перенес собеседование.

– Кто это – Таша? – спрашивает она, улыбаясь уголком рта.

– А как у тебя все прошло? – Я киваю в сторону лифта. Ее улыбка тотчас исчезает. Себе на заметку: не поднимать снова эту тему.

– Отлично. Я должна вернуться сюда в три тридцать.

Я смотрю на телефон: 11:35.

– Похоже, мы можем провести еще немного времени вместе, – говорю я.

Я жду, что она закатит глаза, но она не закатывает их. Победа. Она едва заметно поеживается и потирает ладонями предплечья. Я вижу, что ее кожа покрылась мурашками, и теперь могу сказать, что узнал о ней еще один факт: она не любит холод. Я подхватываю ее куртку и помогаю ей одеться. Она просовывает одну руку в рукав, затем вторую, а потом быстро накидывает куртку себе на плечи. Я поправляю ей воротник, прикасаюсь к ее шее сзади, и она едва заметно подается назад. Ее волосы щекочут мне нос. Это мелочь, но отчего-то мне кажется, словно это происходило с нами уже не раз.

Наташа поворачивается, и я быстро убираю руки, чтобы случайно не дотронуться до нее еще раз.

– Ты уверен, что не ставишь под угрозу…

– Если честно, я не думаю об этом.

– А стоило бы. – Она замолкает и смотрит на меня взглядом, полным тревоги. – Ты сделал это из-за меня?

– Да.

– А почему ты так уверен, что я того стою?

– Интуиция, – отвечаю я.

Не знаю почему, но ей я могу говорить правду, не задумываясь.

Она едва заметно вздрагивает.

– Ты невозможный…

– Наверное, – говорю я.

Она смеется, глядя на меня своими искрящимися черными глазами, а потом спрашивает:

– Что будем делать?

Мне нужно постричься, а еще отнести отцу кошелек. Я не хочу делать ни то ни другое. Что мне хочется – это найти какое-нибудь уютное местечко и остаться с ней наедине.

Но папе нужно отнести кошелек. Я спрашиваю, готова ли она совершить путешествие в Гарлем, и она соглашается. Правда, это не самая лучшая идея. Если есть идеи хуже этой, мне они неизвестны. Мой папаша шокирует ее, это уж точно. Она познакомится с ним и решит, что я стану таким же, как он, через пятьдесят лет, и сбежит от меня. Я бы на ее месте сделал то же самое.

Мой папа – своеобразный мужчина. Я говорю «своеобразный», но имею в виду «нереально странный». Во-первых, он вообще ни с кем не разговаривает, кроме покупателей. В том числе ни со мной, ни с Чарли. Головомойки разговорами не считаются. Если все же считаются, тогда за это лето и осень он сказал Чарли больше, чем за все девятнадцать лет его жизни. Возможно, я преувеличиваю, но совсем незначительно.

Не знаю, как я объясню отцу или Чарли присутствие Наташи. Насчет Чарли я, по правде говоря, не сильно беспокоюсь, а вот отец ее заметит. Он поймет, что между нами что-то есть, так же как всегда безошибочно определяет, кто из посетителей магазина – потенциальный вор и кому можно продать товар в рассрочку, а кому нет. Позже, за ужином, он что-нибудь скажет матери на корейском тем самым тоном, которым обычно жалуется на американцев. Я пока не хочу, чтобы они говорили об этом. Мы с Наташей еще не готовы к подобному давлению со стороны.

Наташа говорит, что все семьи странные, и это правда. После того как мы покончим со всеми этими делами, я обязательно попрошу рассказать о ее семье.

Мы спускаемся в метро.

– На старт, – улыбаюсь я.