Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

Мама спала на диване в гостиной. Свернулась калачиком, поджав ноги к животу. Надя посмотрела на мамин живот — там, внутри, была еще одна сестра. Маленькая. Пока невидимая.

— Здравствуй, — прошептала Надя животу. — Я тебя уже люблю.

Живот не ответил. Но Наде показалось, что он чуть-чуть шевельнулся.

Она пошла на кухню, достала альбом и карандаши. Села за стол, начала рисовать.

Она рисовала дом. Большой, с садом, с голубым небом и солнцем. Шесть человечков: мама, папа, Вера, Надя, Люба и маленький — в животе у мамы.

Потом она подумала — и нарисовала седьмого. Маленького мальчика. Светловолосого, с серыми глазами — как папа.

«Это брат, — написала она под рисунком. — Который живет далеко. Но мы его любим».

Она посмотрела на рисунок, свернула его трубочкой, перевязала розовой ленточкой.

— Мам, — сказала она, когда Ирина проснулась. — Можно я пошлю папе рисунок?

Ирина посмотрела на рисунок, на седьмого человечка, на надпись.

— Конечно, — сказала она тихо. — Можно.

— Ты не злишься?

— Нет, Надь. Не злюсь. Папа — ваш папа. Даже если он сделал плохо. Вы имеете право его любить.

Надя кивнула. Спрятала рисунок в рюкзак — чтобы отправить, когда они найдут новый адрес папы.

Она не знала, что папа уехал в деревню. Что он будет копать картошку и думать о них. Что он будет плакать по ночам.

Она просто знала: папа — это папа. Даже если он далеко.

Даже если он ошибся.

Глава 39. Ирина

Три недели спустя.

Я сижу на кухне, пью ромашковый чай и смотрю, как девочки собираются в школу. Вера завязывает Наде бант — криво, но старательно. Люба сидит на горшке и поет песенку про динозавра. Обычное утро.

В дверь звонят.

Я иду открывать. Думаю — курьер. Или Лида с документами.

На пороге — Святослав.

Он похудел. Постарел. В глазах — пустота. Одет в простые джинсы и свитер — не в свой обычный костюм от Brioni. Без пальто. На плечах — капли дождя.

— Ир, — говорит он. — Можно войти?

Я хочу закрыть дверь. Хочу сказать «нет». Хочу забыть, что он существует.

Но за моей спиной — Вера. Она смотрит на отца. В ее глазах — боль, надежда, страх.

— Пусти его, мам, — говорит она тихо. — Он хочет поговорить.

Я отступаю. Святослав заходит. Останавливается в прихожей. Смотрит на детские кроссовки — розовые, белые, с единорогами. На стены, где висят рисунки Нади. На меня.

— Я пришел не просить прощения, — говорит он. — Я пришел сказать спасибо.

Я молчу.

— Спасибо, что родила мне дочерей, — продолжает он. — Спасибо, что была со мной двадцать лет. Спасибо, что научила меня... что такое любовь. Я не умел любить. Я хотел обладать. Это разные вещи.

— Зачем ты пришел, Святослав? — устало спрашиваю я.

— Я подписал все документы. Ты получаешь дом, половину счетов, алименты. Я не буду оспаривать. Я не буду просить о встречах с девочками, если ты не захочешь. Я... я уезжаю.

— Куда?

— В деревню. К тетке в Тверскую область. Буду растить коз. Или просто сидеть на печи. Не знаю. Мне нужно побыть одному. Понять, кто я. Зачем я.

Вера подходит к нему. Смотрит снизу вверх.

— Ты нас бросишь? — спрашивает она.

Он опускается на колени. Глаза на уровне ее глаз.

— Я уже вас бросил, Вер. Когда сделал то, что сделал. Я не имею права называться вашим отцом. Но я хочу... я хочу, чтобы вы знали — я люблю вас. Всех. И эту, — он кивает на мой живот. — Четвертую. Я люблю ее, хотя никогда не увижу.

— Увидишь, — говорит Вера твердо. — Если захочешь.

Они смотрят друг на друга. Серые глаза в серые. Две копии.

— Я хочу, — шепчет Святослав. — Но не заслуживаю.

— Никто не заслуживает, — говорит Вера. — Просто будь.

Он плачет. Я вижу, как слезы текут по его щекам. Вера обнимает его за шею. Моя маленькая, взрослая дочь утешает своего отца.

Я смотрю на них и чувствую, как что-то оттаивает в груди. Не любовь — она умерла. Не прощение — оно еще не пришло. Просто... человечность. Понимание, что мы все — ошибки. И все — заслуживаем второй шанс.

— Святослав, — говорю я. Он поднимает голову. — Ты можешь видеться с девочками. По выходным. Если они захотят.

— А ты?

— А я... я не готова. Прости.

Он кивает. Встает с колен.

— Я понимаю. Спасибо, Ир. За всё.

Он уходит. Дверь закрывается.

Я стою в прихожей. Вера плачет, уткнувшись мне в плечо. Надя вышла из комнаты и смотрит на нас большими глазами. Люба кричит из ванной: «Мама, я сделала пи-пи!»

Обычный день. Самый обычный.

Но что-то изменилось.

Внутри меня — четвертая девочка. Она шевелится, набирает силу. Скоро она родится в этот мир — такой же сложный, такой же противоречивый, такой же прекрасный.

Я не знаю, что нас ждет.

Но я знаю одно: мы справимся.

Потому что мы — Багрянцевы. Женщины, которые не сдаются.

И это — наша сила.

Глава 40. Маняня

Маняня не поехала с Ириной в новую квартиру. Она осталась в старом доме — приглядывать за ним, пока хозяева не решат, что с ним делать. Но каждое утро она звонила Ирине.

— Как девочки? — спрашивала она.

— Нормально, — отвечала Ирина. — Вера ходит в школу. Надя рисует. Люба капризничает.

— А вы?

— А я... живу.

— Это главное, — говорила Маняня. — Живите. А я приеду, когда позовете.

Сегодня она сидела в пустом доме, пила чай из любимой кружки — с петухами, которую Ирина подарила ей на прошлое Рождество — и смотрела в окно. Сад за окном был голым, черным, печальным. Как её душа.

Она скучала по девочкам. По их голосам, по их беготне, по бесконечному «Маняня, а можно?». Тишина в доме была непривычной. Гулкой. Страшной.

— Ну что ж ты, старая, — сказала она себе. — Сидишь, раскисла. А надо ехать.

Она встала, налила чай в термос, положила в пакет пирог — испекла утром, яблочный, для девочек. Оделась — теплое пальто, платок, резиновые сапоги — и вышла из дома.

До Патриарших ехать было долго — две пересадки на метро, потом пешком. Маняня не любила метро. Тесно, шумно, люди толкаются. Но она ехала. Ради них.

Она вошла в подъезд, поднялась на лифте, позвонила в дверь.

— Кто там? — спросила Вера.

— Это я, Маняня.

Дверь открылась. Вера