Проще, чем кажется - Юлия Устинова

— Серый в ёлочку из «Мосторга», — объявляет с экрана полубухой герой фильма, сотрясая пиджак. — А давай стол в ту сторону поставим, напротив телека, — вдруг приходит мне идея.

— Как скажешь.

И стол из кухни переезжает ближе к елке. Я снимаю с него цветастую клеенку и покрываю найденной в шкафу льняной оливковой скатертью. Ткань вся в заломах от того, что много лет пролежала свернутой, но на вид она не просто чистая, а абсолютно новая.

Гирлянду в статичном режиме фиксирую и прошу Максима зажечь свечи.

Сервировка у нас тоже аутентичная: разномастные тарелки, советский хрусталь в виде салатника, вилки и ножи с пластиковыми ручками и граненые стаканы.

Свет гасим и вскоре за столом располагаемся. Макс на шампанском проволочку выворачивает, хлопает пробкой, переполошив спящего Вусю, и разливает «шампунь» по стаканам.

— Давай проводим старый год, — вручает мне один.

Берет свой, мы чокаемся, и я говорю:

— Да пошел он.

Делаю несколько глотков и морщусь.

— Такой плохой год? — Потапов же пить не спешит.

— Да нет… Год как год… Бывало хуже. Прошел и ладно.

— А я ему благодарен, Маш, — сообщает Макс, покручивая в пальцах стакан.

— Ну да, — допираю, о чем он говорит. — Ты же новую должность получил.

Странно усмехнувшись, Потапов кивает:

— Ага, должность, — и наконец пригубляет.

А дальше больше на еду налегает.

— Все очень вкусно, Мань. Ты умница, — еще и хвалит.

Мне же одно удовольствие — наблюдать, с каким аппетитом он ест.

— Ты тоже молодец. Все дела переделал, — ответно превозношу его.

— Ну… допустим, еще не все, — цепляется к последнему.

Оставляю это без комментариев.

Знаю, что не все.

Ну а пока мы едим, пьем шампанское и смотрим старый советский фильм.

— Макс, а что бы ты сделал, если бы застал свою женщину вот так, с левым мужиком? — в какой-то момент спрашиваю Потапова.

— Свихнулся бы от ревности.

— Как Ипполит?

— Да как десять Ипполитов, — не задумываясь, отбивает Максим.

— Не знала, что ты такой собственник.

Пытаюсь понять, откуда это в нем, если его самые долгие отношения длились без малого месяц.

— Теперь знаешь, — добавляет, глядя на меня с невыразимой нежностью.

С нежностью. Макс. Глядит на меня.

— Пошли уже в постель, бро, — провокационно отражаю, чтобы не забывался, кто мы друг другу. — А то ты сейчас объешься и ничего не сможешь.

— Я все смогу, Маш, — Макс не теряется и подмигивает мне. — Не гони. Мы все успеем. Можно поесть?

— Извини. Я шучу, — прикладываю ладонь к горячей щеке. Вроде, хотела Макса подразнить, но в итоге мне теперь стыдно за то, что я несу. — Ешь на здоровье… Вон… сколько всего, — перевожу взгляд на стол.

— Ты сейчас, как она сказала, — улыбается Максим, кивая на экран.

— Она такое говорила? — героиню фильма разглядываю.

— Еще нет. Дальше скажет.

— Ты что фанат этого фильма? Наизусть все выучил?

— Мамин любимый. Раньше волей-не волей приходилось смотреть. Вечер тридцать первого — пожалуй, моё лучшее детское ощущение.

— А я больше первое число люблю теперь, — делюсь ответно, сосредоточив взгляд на пламени свечи. — Пустынный город, тихо утром. И это такая хорошая тишина, что ее хочется слушать и слушать, а если и нарушать, то только чем-то очень особенным. Но лучше не нарушать. А просто внимать ей и замирать от мысли, что вот он — твой новый шанс, что уж в этом году все и правда будет по-другому. Но потом этот день очень быстро заканчивается, и кроме того, что мне возраст в очередной раз подкидывают, ничего ровным счетом не происходит, — заканчиваю я на миноре.

— Да у меня так же, Мань. Вообще не понял, как последние пять лет прошли.

— Разве ты недоволен своей жизнью?

— Да не знаю… В чем-то удовлетворен, не спорю. Но в целом — такое… — Потапов неуверенно плечами ведет.

— Кризис тридцатилетних подъезжает? — делаю предположение.

— Видимо.

— Тридцать — это фигня, — спешу его успокоить. — Тем более для мужчины. Вот двадцать пять — это самый тупой возраст для женщины, если она не замужем.

— Почему?

— Потому что непонятно, лошара ты уже или наоборот — в числе счастливчиков, тех, кого еще не накрыло инстинктом размножения.

— А если двадцать восемь, как мне? — с интересом подхватывает Макс. — Получается, это уже точно лошара?

— Ой, в двадцать восемь уже поздняк метаться. В двадцать восемь надо пройти диспансеризацию, начать следить за АД, завести себе пакет с пакетами, полить засохший кактус, взяться за ум, переехать обратно к родителям, лечь в свою старую кроватку и ждать конца. Двадцать восемь — это все… — делаю неопределенный жест. — Рубеж. Для женщины, — акцентирую. — А вам-то мужикам чего переживать. И ты еще все успеешь.

— Мань, это сейчас был женский сексизм? — улыбается Максим.

— Ха… — отбиваю с сарказмом. — Говоря «женский сексизм» ты сам признаешь в себе сексиста! Почему нельзя было просто сказать: «Мань, это сейчас был сексизм?» — цепляюсь к словам. — Но ты добавил «женский». То есть, в твоем понимании существует просто сексизм — вне категорий, а есть второсортный — «женский». Да?

— Подискутируем? — вкрадчиво задвигает Макс, а после улыбается, да так соблазнительно, что я таю. Вот реально, меня просто расплющивает под его взглядом. — Или потанцуем? — добавляет после паузы.

И его «потанцуем» — прямо в сердечко, девочки.

— Хорош… — отдаю должное его обаянию и умению очаровывать. — Ой как хорош… Ты хоть понимаешь, какое ты чудо, Потапов?

— Это ты чудо, Мань, — говорит он, поднимаясь.

— Скорее, чудачка, — на стуле разворачиваюсь, наблюдая, как Макс возится с кассетником.

— Тогда я тоже чудак, — соглашается он и сообщает: — Внимание. Подключаю тяжелую артиллерию, — жмет на «плей».

Снова заряжает Боярского.

«Все пройдет».

Под нее мы и танцуем, тесно обнявшись и медленно кружась по ковру.

— Ты не замечал, что Боярский очень на моего папу похож? — спрашиваю Макса, положив голову ему на плечо.

— Боярский похож на дядь Толю? Может, наоборот? — смеется Максим.

— Какая разница. У них даже морщины одинаковые. И усы… И голос… И улыбка… — роняю печально.

— Скучаешь по отцу? — Макс все понимает.

— Ужасно…

— Пошли, Мань, прогуляемся, — и он вдруг тормозит наш танец.

— Куда?

— Ну туда, где связь ловит. Родителям позвоним. Может, до твоего дозвонимся тоже.

— Да он в рейсе когда, без вариантов.

Беру со стола телефон: 20:17

Папа сейчас далеко. На вахте. На борту рыболовного траулера. Аж на Сахалине. И у него уже следующий год как два часа наступил.

— Ну маме, моим позвоним. Ждут ведь, одевайся, пошли, — тормошит меня Макс.

И я киваю:

— Давай, конечно.

14