Развод в 45. Предатель, которого я любила - Лила Каттен

Это особый вид удовольствия смотреть на детей, к судьбе которых ты приложила небольшое, но участие. Ведь без таланта, ничего бы не вышло. И без их упорства, разумеется, тоже.

Половина тех, кто спел за это полуторачасовое выступление, – ученики нашей школы искусств. Я видела их маленькие шаги в удивительный мир музыки и сейчас наблюдать за тем, какими артистами они стали и продолжают становиться, несравнимое удовольствие.

Я очень хотела, чтобы моя дочь попробовала окунуться, но слушать музыку и заниматься ею, для Лены разные вещи. Настаивать я не стала. Ей по душе спорт.

Отблагодарив громкими аплодисментами, народ стал медленно расходиться. Лида откатила меня чуть в сторонку, чтобы толпа не снесла нас обеих, и позвонила своим, сказать, где мы стоим.

Ее дочь, зять и внучка пришли тут же.

Мы с Лидой дружим очень давно и потому, я помню ее Кристину еще юной девочкой, а сейчас смотрю на взрослую женщину.

Обменявшись объятиями и поздравлениями, я вытаскиваю телефон, чтобы позвонить Лене, как вдруг замечаю ее на другой стороне от сцены у большого стенда с плакатом на День города. Люди закрывают ее от меня, а когда расступаются… я вижу ее не в окружении подруг. Рядом Никита, с широкой улыбкой фотографирует мою дочь, стоящую в обнимку с высокой, светловолосой женщиной, рука которой лежит на небольшом, но выделяющемся животе.

Глава 17

Не знаю, что чувствовать. Даже не уверена в том, как понимать увиденную мной картину.

Внезапно боль, это все, что во мне остается и что окружает тоже. Ее так много, что сложно сосредоточиться на ее источнике.

Боль из-за лжи дочери? Или потому что она стоит там, а не рядом со мной? А может, из-за ее улыбки… Так много вариантов для одного сиротского чувства.

– Олесь? Ты чего? – Лида делает шаг в мою сторону и наклоняется. – На тебе лица нет. Плохо? – она начинает рыться в сумочке, ища таблетки, пока я не кладу на ее руки свою ладонь останавливая.

– Я… – из груди рвется что-то ложное.

Просьба отвезти домой. Оставить одну. Сказать, что все в порядке.

Но я не могу лишить ее праздника. Встречи с семьей.

Всего становится так много. Шум в голове нарастает, пока не сводится к произносимым дочерью Лиды словам:

– Ой, Олеся Ивановна, а вон и ваши, – я поднимаю голову, чтобы остановить ее, но она уже кричит: – Лена, дядя Никита, мы здесь.

– Боже, – вырывается из меня.

Лида оборачивается и перестает загораживать обзор, видя все своими глазами. Наверное, она не рассказала дочери о проблемах и переменах в моей семье, что делает ее еще более ценной подругой. Но сейчас я бы хотела, чтобы Кристина обо всем знала и позвала их парой секунд назад.

Муж, дочь и та женщина смотрят в нашу сторону, и я чувствую себя такой жалкой, слабой и униженной. Впервые за все время, я испытываю именно эти чувства.

Стараюсь спрятаться, стать еще меньше в этом проклятом кресле.

Та женщина не очень молода. Но ей и не сорок пять, как мне. И она определенно здорова, чтобы соблазнить мужчину, родить от него ребенка. Я не имею понятия, почему вообще сравниваю себя с ней.

Но это ощущение унижения, их взгляды и стыд… я ненавижу все это. Я ненавижу…

– Выше голову, – говорит Лида, снова склоняясь ко мне, а на глазах слезы.

– Ты то, чего ревешь? – невольно улыбаюсь ее солидарности.

– Кто сказал, что реву? Или что ты ревешь? – она вытирает своим платком у меня под глазами, затем под своими и выпрямляется.

– Это унизительно, – шепчу ей, видя, как они подходят очень медленными шагами, о чем-то переговариваясь.

Словно преступники. Зачем вообще так поступать?

Лена солгала. Солгала, чтобы пойти гулять с ними двумя.

В тот вечер, когда раскрылась правда, она говорила мне в комнате ужасные вещи, что не хочет, чтобы у отца был этот ребенок… Она просила, чтобы я простила Никите не менее ужасный поступок в отношении меня. Нет, я не хочу ее злости или обид к отцу. Но это? Как объяснить то, что она с улыбкой стояла с той женщиной рядом и была так счастлива, в то время как я для нее что-то постыдное. У меня всего лишь не ходят ноги. Так почему я, ее родная мать достойна лишь стыда от собственного ребенка?

– Им стыдно должно быть, а не тебе, – возвращает мое внимание строгий голос Лиды. – Можешь с ними вообще не разговаривать. Увезти тебя?

– К чему это? Нет. Я в порядке.

– Теть Олеся, я… А кто это с ними?

– Кристинка, вот только ты молчи, ладно? – просит ее Лида, в тот же момент, когда возле нас останавливается вся эта троица.

Сердце выскакивает из груди. Я впервые в такой ситуации. Взрослая женщина. И я не имею понятия что говорить, как смотреть в их глаза. Дело не в том, что мне стыдно. Я просто растеряна.

– Мамуль, – первой начинает Лена, подходит ближе и обнимает меня.

Поднимаю голову и смотрю на Никиту, заметив, что его… любовница осталась стоять в стороне. Он же смотрит под ноги. А я думала, познакомить нас решит.

Лена убирает руки и пытается улыбаться. Никто не расходится, потому что банально не понимают, что произошло и продолжает происходить.

– Привет, – муж, наконец, перемещает взгляд на мое лицо, но надолго его не хватает, он снова отворачивается.

– Привет.

– А я как раз хотела тебе звонить, – говорит Лена с чрезмерным весельем в голосе и теперь, в эту секунду я, наконец, нахожу центр боли и разрываемой сердце жестокости. Ее поступок. Именно он меня так сильно ранил.

Так, глубоко, что мои глаза становятся влажными, что не сдержать. Никак не сдержать.

Моргаю, чтобы взять себя в руки. Чтобы никто не увидел во мне слабости и беззащитности.

– Мам?

– Ну… – перебиваю ее, – я думаю, мы с Лидой пойдем выпьем кофе. А вы… гуляйте. Тебя, наверное, еще подруги ждут? – обращаюсь к дочке, а она опускает голову.

– Они тоже с родителями гуляют, – следует ее ответ, на который я тоже нахожу что сказать:

– Ах вот как. Ну ты тоже… гуляй. Привези ее домой, как посмотрите салюты, – обращаюсь к Никите и разворачиваю коляску, бросив последний разочарованный взгляд на все еще мужа и дочь.

– Олесь, это я ее позвал, – словно пытается заступиться за Лену, да только я