Месть женщины среднего возраста - Элизабет Бушан

– Ну ты и негодяйка, Петрушка.

Зеленые глаза воззрились на меня. «А ты дура, Роуз», – казалось, говорили они.

Отодрав с ногтей шерсть, я спустилась на кухню. Дотронулась до кофейника, но передумала пить кофе; попыталась съесть банан, но не смогла.

Погода на улице обещала быть славной, и, как консьержка или смотритель музея, я обошла все комнаты, раздвинула шторы, взбила подушки, вытерла пыль, ища утешение в обыденных, привычных действиях. В неподвижной тишине тиканье часов в гостиной казалось необычно громким.

Сумка с книгами была там, где я ее оставила. Я проверила, все ли на месте: статья, которую я должна была отредактировать; пара писем, которые следовало прочесть; роман, кулинарная книга и биография – обычно я просматривала книги, прежде чем отправить их на рецензию.

Перекинув сумку через плечо, я вышла, оставив за дверью прохладную гостиную с тикающими часами; сад с каплями легкого дождика на траве; супружескую спальню, где когда-то давно Натан шептал мне, как ему повезло, какой он счастливчик, что у него есть я, и в ответ на его слова я с благодарностью вздыхала в ночи.

Я вышла из офисного лифта, заставляя себя успокоиться и быть естественной. Дженни из отдела кадров ждала лифт. При взгляде на меня выражение ее лица сменилось легкой паникой, и я подумала: надо же, как быстро все стало известно. Правда, я и не надеялась, что сплетни минуют нас с Натаном. Давая Дженни возможность собраться с мыслями, я сделала вид, будто перекидываю тяжелую сумку с одной руки на другую.

– Доброе утро, Дженни.

– Послушай, – пробормотала она, – я хочу, чтобы ты знала…

В офисе над Дженни жестоко подшучивали: хотя на бумаге она была специалистом по персоналу, в реальности общение с людьми у нее не выходило, и она никогда не могла закончить предложение. На этот раз она попросту влетела в лифт; двери, щелкнув, закрылись.

Не очень хорошее начало. По пути к рабочему месту я призывала на помощь самообладание и чувство юмора: они мне понадобятся, чтобы пережить долгий день. Затем я с потрясением осознала, что мне даже не хочется, чтобы наступил вечер. Ощущая тошноту и дрожь, я рухнула в кресло, и на глаза мне попалась фотография.

Лицо Натана улыбалось мне, и я попробовала мысленно переключиться. По мнению Ианты, в этом мире мы проходим испытание. Я всегда смеялась при этих ее словах, говорила, что она слишком старомодна, слишком предана Новому Завету. Я возражала маме, даже когда понимала, что она права.

Автомат с кофе щелкнул и выплеснул струю. Ксерокс выплевывал горячие листы бумаги с едким запахом. Трескотня и шум офисной жизни окутали обитателей здания, изолировав их толстыми полистироловыми стенами привычки.

Зазвонил телефон – это был автор, чей роман получил плохую рецензию. Я вежливо выслушала поток желчи, который завершился словами: «Вы все на меня ополчились».

– Вовсе нет. Суть рецензии в том, что книга будет прекрасно продаваться. Мне жаль, что рецензенту не понравился роман.

Он огрызнулся:

– Вам не понравилось то, что я заработал кучу денег.

– Как мило с вашей стороны.

Краем глаза я увидела Натана… в сером костюме, он направлялся в кабинет Таймона. Он не посмотрел ни направо, ни налево. Застигнутая врасплох, я бросила трубку и спрятала лицо в ладонях.

– Роуз, – ко мне подковыляла Мэйв Отли, – ты неважно выглядишь. Я принесла тебе чаю. – Она поставила чашку на мой стол. У нее были шишковатые руки, которые всегда болели. – Положи сахар. Давай, давай, он тебе понадобится.

Мэйв была очень проницательна, но скрывала это. Она мимоходом коснулась моего плеча. Ее сочувствие не было навязчивым, но я никогда бы не подумала, что принять его будет так сложно.

– Спасибо, – выдавила я.

Мэйв возилась с манжетами малинового платья: она предпочитала длинные рукава, чтобы прятать руки. Кажется, она размышляла о том, как бы не переборщить с поддержкой.

– Не позволяй им себя сломать, – наконец произнесла она и вернулась к своему столу.

Мне не хватило ни сил, ни способности сосредоточиться, чтобы понять, что она имела в виду, и я взяла первый попавшийся предмет из ближайшей корзинки на столе. Это оказалась отвергнутая рецензия на книгу Хэла. «Автор книги – мошенник», – самодовольно заявлял критик. Я держала листки между пальцев, похолодевших от шока при взгляде на Натана. Хэл писал слишком хорошо и убедительно, чтобы получать положительные рецензии. К тому же в нем всегда присутствовал специфический английский ген, притягивавший к себе самое худшее. Качество и талант, смешанные с завистью, порождали язвительность.

Я установила правило – никогда не смотреть на книги Хэла – и свято его придерживалась. Но сейчас я достала «Тысячу оливковых деревьев» из июньской стопки. Когда-то мне казалось, что лицо Хэла останется в моей памяти навеки. Но я ошибалась. Детали и резкие контуры стерлись, и остался лишь образ, расплывчатые очертания – как и с другими так называемыми неискоренимыми воспоминаниями. Словно старый камень, стертый и иссушенный непогодой. Словно песок, перемещающийся в дюнах. Я перевернула книгу и увидела Хела: он похудел, стал старше, светлые волосы поредели и выгорели на солнце, но выглядел он так, как я себе и представляла.

Натан резал цыпленка. Кухня наполнилась паром и ароматами приправ; играло радио. Я измельчала морковь соломкой. Семнадцатилетний Сэм и пятнадцатилетняя Поппи, которых с трудом растолкали ближе к полудню, нехотя одевались. Они были в том возрасте, когда принято одеваться в адаптированном к реальности стиле «анархический панк». Сэм «радовал» нас футболками, разрисованными краской из баллончика, с надписью «убей». Поппи предпочитала джинсы с отпоротыми поясами.

– Книга недели, – произнес диктор, – это рассказ о путешествии по североамериканской пустыне. «Пустыня и путник» Хэла Торна появится в магазинах в понедельник, в девять сорок пять утра…

Вода в кастрюле зашипела и вспенилась, как только морковь коснулась ее поверхности.

– Обед будет через минуту, – сказала я. – Позови детей. – Натан не двинулся с места, и я сама подошла к лестнице и позвала их. – Спасибо, – огрызнулась я, вернувшись на кухню.

– Ты читала его книгу? – Натан отрезал ломтик влажной белой мякоти.

Вопрос выпрыгнул из засады, как притаившийся охотник.

– Нет.

– Почему?

– Потому что… – Я подошла к раковине и откинула морковь на дуршлаг. Пар ударил в лицо.

– Потому что, – Натан закончил резать и разложил мясо на овальном блюде, – он все еще с тобой. По крайней мере мысли о нем.

– Вы слушали выпуск новостей, – встрял диктор.

Я переложила морковь на блюдо и поставила его в духовку, чтобы не остыло. У нас с Натаном был тяжелый период, – мы уставали и были слишком заняты, вот и все. Честно говоря, его работа мешала нашей семейной жизни, в которой и без того происходили перемены; моя работа также отнимала много сил, но нам казалось, что мы справимся с раздражителями. И все же продолжать разговор о Хэле, пожалуй, не стоило. Я мягко произнесла: