Пари на брак - Оливия Хейл

Я опускаюсь на колени, вода поднимается до груди. Я откидываюсь назад и плыву в воде. Она шокирующе холодная для кожи головы.

— Заходи! — кричу я Лилин.

— После тебя! Он недостаточно большой для двоих.

Я сажусь и отодвигаю мокрые пряди с лица. Это невероятное ощущение. Прохладная вода только что прояснила голову, а над нами сверкают звезды.

— Я освобожу для тебя место, — говорю я ей.

Но она отступила, улыбаясь мне через бокал шампанского. Нет, передо мной совсем другой человек — кто-то, снимающий пиджак с выражением смерти на лице.

Раф.

Здесь, чтобы убить веселье.

Я встаю, и вода стекает по моему телу. На мне все еще белое льняное платье, и слишком поздно я понимаю, что, наверное, оно не очень подходит для плавания.

— Уайлд, — говорит он. В его тоне целый мир неодобрения.

— Привет, муж.

Его взгляд на секунду падает на мое тело.

— Вылезай.

— Но мне так весело.

Он делает шаг ближе и протягивает руку.

— Сейчас же, — говорит он, понижая голос. Позади него, на террасе, гости наблюдают за нами. Многие улыбаются во весь рот.

У нас есть необходимая аудитория. Я беру руку Рафа и смотрю на него так, будто он мой самый любимый человек на свете.

— Вода приятная.

— Ты пьяна?

— Возможно. А ты нет?

Он поднимает пиджак и отворачивает голову, будто не может смотреть на меня.

— Надень это.

— Мне не холодно, — протестую я, хотя это не так.

— Мне все равно. В этом платье ты выглядишь голой.

— Поэтому ты и отворачиваешься? — я делаю шаг ближе и понижаю голос. — Если ты мой муж, Раф, ты уже должен был видеть все это. Не отворачивайся. Это подозрительно.

Он возвращает взгляд ко мне. Зеленый цвет его глаз выглядит почти черным в полумраке ночи, а острые, красивые черты лица напряжены.

— За нами наблюдают.

— Я знаю. В этом-то и смысл, — я продеваю руки в рукава его пиджака. Он тоже промокнет. Восхитительно. — Твой имидж для тебя очень важен.

— А твой, судя по всему, удивительно мало, учитывая, что ты работаешь в PR, — он обнимает меня за плечи, и я, опираясь на него, выбираюсь из фонтана.

— Важен. И я отлично умею его создавать. Просто, блин, фантастически.

— Да уж. Пока сама же его не саботируешь, — он смотрит на мои ноги, и его хмурость углубляется. — А туфли?

— Оставила за столиком. Они жали.

— Ну конечно, жали, — он наклоняется, а затем подхватывает меня на руки, прижимая к груди. Мне приходится ухватиться за его плечи для опоры, и я ловлю взгляд Лилин у него за спиной.

Она посылает мне воздушный поцелуй. Раф не возвращается к остальным. Вместо этого он идет по гравию к двери в восточном крыле.

Он держит меня на руках.

До этого мы лишь ненадолго держались за руки, а теперь я в его объятиях, и он несет меня, будто для него это — сущая ерунда. Раздражающе. Я хочу быть обузой для него во всех возможных смыслах.

Его лицо застыло в жестких чертах. Он недоволен, и это, по крайней мере, победа.

— Ты ошибаешься, — говорю я ему.

— Тебе нравится так говорить. Но на этот раз, в чем именно?

— Я ничего не саботирую, — я оглядываюсь на террасу с инвесторами, коллегами и дизайнерами и ловлю на себе не один любопытный взгляд. — Все видят, как ты несешь свою сумасшедшую новую жену в дом. Я выгляжу как женщина, недавно влюбившаяся, а ты — как заботливый муж. Это не портит наш имидж. Это делает нас… настоящими.

Он толкает плечом боковую дверь виллы, и мы проходим через гостевую спальню.

— Это хороший PR, — добавляю я, потому что не могу удержаться. — Если мы хотим продать свою подлинность, нельзя выглядеть слишком отшлифованными. Публике не за что будет зацепиться, если образ будет чересчур гладким, понимаешь? Нам нужны шероховатости и шрамы.

Он опускает меня на пол в просторной ванной комнате и закрывает за нами дверь.

— Сильвия любит меня, — говорю я. Это смелое заявление, и у меня слегка кружится голова. — Я неожиданна, а людям это нравится. Всем, кроме тебя.

Я стягиваю с себя его вечерний пиджак. На рукавах и воротнике остались влажные пятна от моих мокрых волос. Он принимает его и перекидывает через спинку ванны.

В нем сквозит смертельная холодность.

— Ты ничего не скажешь? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня и наконец отвечает. По-французски. С моим жалким школьным французским, таким неиспользуемым, что его почти не существует, я не понимаю ни слова.

Я качаю головой.

— Это нечестно!

— Очень даже честно, — говорит он.

— Что ты сказал? — спрашиваю я. — Ты раздражен? Злишься? В ярости?

Он делает шаг ближе.

— Если ты думаешь, — говорит он. — Что сможешь довести меня до развода, чтобы заполучить доли в компании, то ты меня совершенно не знаешь. Плавай в фонтане каждую ночь, если хочешь. Снова угоняй Porshe. Обещаю, тебе это наскучит раньше, чем мне.

— Хочешь поспорить?

— С удовольствием, — он делает еще шаг, и его взгляд скользит вниз — туда, где платье прилипло к телу, прежде чем снова встретиться с моим. С ткани на мраморный пол равномерно падают капли: кап-кап-кап. — Ты не умеешь сидеть на месте, Уайлд. Ты преследуешь и провоцируешь. Ты от чего-то бежишь, а я? Я умею быть терпеливым. Я просто пережду тебя.

Мои руки сжимаются по бокам. Весь этот спектакль был нужен, чтобы вывести его из равновесия. Не меня.

— Я могу сделать твою жизнь трудной.

— Попробуй, — говорит он.

Я делаю единственное, что приходит в голову. Берусь за подол мокрого платья и снимаю его.

На мне остается белье — бежевый бюстгальтер и стринги, и они промокли так же, как и платье.

— Осторожнее в своих желаниях, Монклер, — говорю я, опираясь о туалетный столик и чувствуя себя кем-то другим. Кем-то уверенным, пьяным и яростным. — Помнишь ту игрушку, что я тебе купила? Я оставила ее на твоей кровати.

Его взгляд снова опускается вниз, и меня пронзает вспышка торжества. Ему это не нравится, но он хочет меня.

Это чувство победы слаще любого купания.

— Мне не нужна твоя игрушка, — говорит он.

— Уверен? Потому что ты, кажется, немного возбужден, муж.

Его взгляд резко возвращается к моему.

— Не позорься. Нет в тебе ничего привлекательного для меня.

— Ничего? А твои глаза говорят об обратном, — если я смогу заставить его признать это, это будет очком в мою пользу. А я так жажду победы. Я поднимаю