Нур-ад-Дин и Мариам - Шахразада

О, никакая хозяйка ни в тихом городке под рукой повелителя правоверных, ни в любом другом городе, сколь бы мал он ни был, не отказалась бы от колдовской помощи! Ибо и ореховая метла могла бы сама, без вмешательства хозяйки, мести вечно пыльные камни двора, и казан мог бы сам варить плов или мамалыгу. А о лепешках, которые просто обязаны были бы замешиваться и сами печься, даже не стоит вспоминать.

Аллах великий, не отказалась бы от такой помощи и Мариам! Да что значит «не отказалась»? Она о ней даже мечтала. Ибо бывают такие дни, когда все валится из рук, ломается в тот миг, когда в этом «чем-то» возникает насущнейшая потребность.

Именно в такое утро и месила Мариам тесто для лепешек. Сначала мера с мукой едва не опрокинулась со стола, потом тесто упрямо прилипало к рукам, не желая превращаться в податливый комок. Потом, когда его наконец удалось усмирить, печь, всегда такая надежная, вдруг начала дымить и гаснуть, будто ее пыталась разжечь девчонка, а не умелая хозяйка. Наконец, вымотав Мариам донельзя и выпив из хозяйки все соки, утварь утихомирилась.

Вспомнив, скольких сил стоило замесить обычное тесто, Мариам мудро решила не брать в руки метлу. Ибо еще одного сражения с собственным домом она боялась не выдержать.

– Аллах великий, – проговорила почтенная женщина, – ну что будет, если двор сегодня останется неметеным? Небеса упадут на землю? Горы вознесутся в небо? Реки потекут вспять?

И, приняв столь разумное решение, хозяйка присела у печи, чтобы закончить, наконец, плести кушак сыну. Она много дней назад начала готовить этот подарок. О нет, не по случаю какого-то праздника, а чтобы порадовать мальчика, который так много и так тяжко работает для того, чтобы она, Мариам, не чувствовала, что семья осталась без кормильца.

Ловкие пальцы сплетали тоненькие кожаные ремешки, а Мариам мысленно унеслась в те дни, когда она о сыне еще и не думала, ибо была юна и только неделю назад вышла замуж за лучшего из мужчин, умного и заботливого Абусамада.

Точно так же, как сейчас, она сидела у печи и, ожидая, когда поспеют лепешки, плела кушак. О, тогда ее пояса и кушаки были столь же веселыми и яркими, сколь была веселой и жизнерадостной и сама Мариам.

Так же мелькали под проворными пальцами тонкие полоски кожи, когда муж осторожно забрал работу из ее рук.

– Прекраснейшая, как мне описать те чувства, что вызывает это замечательное зрелище – лучшая из женщин мира сидит у огня в моем доме и улыбается мне лучезарнейшей из улыбок?

Тогда Мариам призывно взглянула на мужа, словно говоря, что он может не произносить ни слова. Что его любовь куда яснее повествует о том, сколь отрадно для него это зрелище. О, взгляд мужа были столь красноречив, что юная Мариам легко смогла посмотреть на мир его глазами.

«Как она прекрасна! Ее кожа! О Аллах великий, она безупречна, совершенна! Более прекрасной кожи нет ни у кого под этой луной!»

Абусамад нерешительно протянул руку и коснулся ее. Осмелев, он позволил себе провести пальцами по ее лицу, шее и плечу. Он благоговейно ласкал ее округлое плечо, восхищаясь его дивной пропорциональностью. Казалось, его рука двигалась сама собой. Она скользнула вниз, миновала вырез фиолетовой шелковой рубахи Мариам и охватила ее теплую полную грудь.

Абусамад чуть было не вскрикнул во весь голос от той приятной муки, которую испытал при этом, и отдернул руку прочь, словно наткнулся на раскаленные угли. Он взглянул на свою ладонь с внезапным отвращением. Неужели его любовь к ней лишила его разума? О, она уже его жена, но так робка и так нерешительна… что он самому себе кажется насильником. Он закрыл лицо руками и застонал от стыда. Потом до его ушей донесся ее голос: