Грешные сестры - Анастасия Дробина

Вечером Янина Казимировна не вышла к ужину, сославшись на усталость. Обеспокоенный генерал долго мерил шагами веранду и выговаривал сыну за слишком долгие верховые прогулки под палящим солнцем. Владимир что-то отвечал невпопад, сердитых взглядов отца не замечал, пил вино бокал за бокалом и не знал, как избавиться от стреляющего в висках жара и стоящей перед глазами белой, нежной, податливой руки.

Генерал наконец понял, что говорит впустую, сердито развернулся на каблуках и ушел к себе. Владимир допил вино, совершенно не чувствуя хмеля, поставил пустую бутылку на стол и вышел в сад.

В этом году особенно долго, почти до середины июля, пели соловьи. Их концерт гремел оглушительно из каждого куста смородины, из вишневых зарослей, из жасмина, с яблонь слышались переливчатые трели. Бледная, кажущаяся прозрачной луна поднялась над имением, залив серебром покатую крышу, высветив каждый лист в саду, протянув дымчатые дорожки между деревьями, пятнами улегшись под смородиной. В унисон соловьям орали лягушки на заросшем пруду; мимо Владимира, почти мазнув его мягким крылом по лицу, бесшумно пролетела сова. Небо сильно вызвездило; через низко повисший ковш Медведицы перебегала летучая цепочка ночных облаков. Владимир медленно шел по хорошо видной в лунном свете тропинке к пруду, отводя с дороги мокрые, тяжелые от росы ветви яблонь. Одуряюще пахло душистым табаком. Наконец открылся пруд – весь в серебре, с черными старыми мостками, с осокой у берега, кажущейся вырезанной из серебра, с легкой рябью на неподвижной воде, когда через нее проплывала, подняв острую мордочку, лягушка. Аромат цветов перебился запахом сырости и тины. На старой, полуразвалившейся скамье сидела фигура в белом платье.

Владимир замер. Первой мыслью было повернуться и незаметно уйти назад, к дому, но, попятившись, он сделал неловкое движение, хрустнул сучок, и Янина испуганно повернулась к нему.

– Володя?.. – послышался ее растерянный голос. – О, слава господу… Я думала, Дмитрий Платоныч.

– Отец ушел спать, – зачем-то отрапортовал Владимир. Делать было нечего, он подошел к скамейке. Янина, подняв лицо, все белое от луны, слабо улыбнулась:

– А я, знаете, тоже легла было… Но не смогла уснуть, вертелась, вертелась, луна прямо в окно светит, мешает. Оделась и пошла смотреть на русалок.

– Где – здесь?! – невольно рассмеялся Владимир. – Здесь, бог миловал, не топился никто…

– Значит, я буду первой, – спокойно сказала Янина, пододвигаясь и давая место на скамейке. Владимир ошеломленно переспросил:

– Янина Казимировна, вы… что такое вы говорите?

– Тяжко жить со стариком, Володенька, – так же спокойно, даже как будто весело сказала она, не отрывая взгляда от залитого луной пруда. – Вы не женщина, и вам этого не понять. И говорю я вам это совершенно напрасно, и жалеть меня не надо. Но, может быть…

Договорить она не смогла: Владимир упал на колени. Давешний жар поднялся могучей волной, захлестнул голову, заколотился в висках, и даже холодная, влажная от росы ткань платья, в которую он уткнулся лицом, не смогла охладить горящего лица. Ледяные, мокрые руки обхватили его плечи, он почувствовал, как дрожат ее пальцы.

– Володя, что вы… Володенька, как можно… Увидит кто-нибудь, Езус-Мария… Ах, нет, не здесь, боже мой, не здесь… – словно сквозь сон слышал Владимир испуганный, умоляющий шепот Янины, когда нес ее на руках через серебряный мокрый сад, не успевая отводить бьющие по лицу ветви и не думая о том, что будет, если навстречу попадется кто-нибудь. К счастью, никого не попалось. Владимир не помнил, как миновали веранду, темные сени, как оказались в комнате Янины с открытым окном, с кружевным узором из теней и лунных пятен на полу, со сладко пахнущими розами в хрустальной вазе; не помнил, как раздевался, как она успела выскользнуть из промокшего насквозь платья. В памяти осталось лишь запрокинутое, прекрасное лицо Янины с бегущими по нему слезами, полуоткрытые губы, дрожащие ресницы, сквозная рубашка с тяжкими грудями под ней, с темной ложбинкой между ними, ее прерывающийся шепот и мольбы: «Скорее, ради Божьей Матери, скорей… Он может прийти…» И луна, уплывающая за сад, и сквозняк, всколыхнувший занавески, и упавшая на пол, среди теней и пятен света, смятая рубашка.

Уже под утро, когда светало, Владимир прошел по пустому дому в свою комнату, держа в руках сорочку, навзничь повалился на нерасстеленную кровать и заснул – мертво, без сновидений, словно упав в колодец. И почти сразу же проснулся от бьющего в глаза солнечного луча и оклика прислуги из-за двери: «Владимир Дмитрич, завтракать извольте!»

Войдя в залитую золотым светом столовую, Владимир сразу же увидел Янину. В кисейном утреннем платье она сидела за столом напротив мужа и разливала чай. Увидев застывшего на пороге Владимира, она улыбнулась и весело сказала:

– Как вы поздно сегодня, Володя! Садитесь чай пить.

Он сел, восхищаясь ее самообладанием и ужасаясь ему. Самому Владимиру казалось, что у него все написано на лице, смотреть на отца он не мог и даже с Яниной не решался заговорить. Неловко сев, Владимир придвинул к себе тарелку с булками, откусил, не почувствовав вкуса. Не поднимая глаз, он чувствовал на себе взгляд отца.

– Владимир, ты здоров? – От знакомого тяжелого голоса он вздрогнул и чуть не плеснул чаем себе на колени. – Я предупреждал, что эти скачки верхом до добра не доведут. Извольте с этого дня никаких верховых прогулок, я решительно запрещаю.

«Боже, неужели он знает?..» – мелькнуло в голове. Владимир поднял голову, посмотрел на отца – но тот смотрел не на него, а на безмятежное, розовое в утреннем свете лицо Янины, которая с притворным огорчением выпятила губку.

– Вы меня лишаете последней радости, Дмитрий Платоныч… Как же я без своей Метели?.. Это просто безбожно!

– Воздержитесь хотя бы несколько дней, – уже мягче сказал генерал, пододвигая жене вазочку с клубникой. – Чтобы не повторялись эти головокружения. Неужто больше нечем развлечься?

– Ах, ну… Пойду, что ли, рыбу ловить. Володя, вы составите мне компанию? Я такая неловкая, все время боюсь упасть в воду…

– Как прикажете, Янина Казимировна, – машинально ответил Владимир, глядя в скатерть и чувствуя лишь страшное облегчение от того, что отец ничего не подозревал. И в тот же день они с Яниной целовались как безумные в зарослях ивняка, шелестящего над ними своей серебристой листвой, высоко в вырезе ветвей синело небо с бегущими по нему облаками, свиристели кузнечики в высокой траве, тонко пел в камышах ветер, плескала рыба в реке, тихо смеялась Янина, отбиваясь от нетерпеливых объятий Владимира, и ее чудные темные волосы рассыпались под его пальцами, дурманя запахом духов и молодой мяты.

С этого дня быстрое летнее время не просто побежало – полетело, как взбесившийся табун лошадей. Каждый день Владимир с Яниной встречались то в ивняке на берегу реки, то в высвеченной солнцем березовой роще, то в заваленной сеном риге, то в дальнем, глухом углу сада. Владимир уже утратил всякую осторожность, давно не думая о том, что их могут застать дворовые или отец, а Янина, казалось, и вовсе ничего не боялась, хотя первое время и прижимала пальцы к вискам, томно говоря: «Ах, что же это мы делаем, какой ужас, что с нами будет?..» Владимиру о таких высоких материях думать вовсе не хотелось. Потеряв последний страх, он пробирался по ночам в комнату любовницы, забыв даже о том, что там вполне закономерно может оказаться генерал, и в конце концов Янина благоразумно сказала: