Развод и женская месть - Марика Мур

Пока я не узнаю, что он не просто охладел.

Он — предал.

А пока… кофе стынет.

И стыну я.

ГЛАВА 2

Кира

Он встал из-за стола, хлопнул крышкой планшета и, как ни в чём не бывало, поправил воротник рубашки. Всё, момент был исчерпан. Для него, конечно. Для меня — нет.

— Подкинуть тебя? Или Вову вызвать? — бросил, застёгивая часы на запястье, натягивает пальто, хлопает карман в поисках ключей и почти не смотрит на меня.

Я поднимаю взгляд от своей чашки, с трудом сдерживая ком подступающей злости. Как будто у нас не было разговора. Как будто всё в порядке. Как будто я не сидела сейчас с чувством, будто мне в душу плеснули ледяной водой.

— Сама вызову, — говорю спокойно.

Даже слишком.

Он кивает, как будто ничего не произошло. Подходит, целует меня в макушку — по привычке, как куртку застёгивает.

Автоматически.

— Прекрати истерить, — произносит с нажимом. — Мне пора, я опаздываю, работы много и еще и лучший спец уходит, подбор нового, а я терпеть не могу новых людей в компании.

И просто уходит. Без оглядки. Без "пока". Без "люблю". Только звук закрывающейся двери и запах его парфюма, что повис в воздухе — резкий, тяжёлый, как и он сам.

Я не двигаюсь. Только пальцы медленно сжимают чашку, и всё тело напрягается, как струна. Вот бы... вот бы сейчас кинуть этой чашкой в стену. Или за ним вдогонку. Или себе по лбу, за то, что двадцать лет смотрела сквозь.

Но нет. Не в этот раз.

Я встаю, достаю телефон, вызываю Вову. Молча. Точно зная, что если сейчас не переключусь, если не сброшу это всё — могу натворить дел.

* * *

Вова неспешно отходит от машины. Он всегда молчит, как будто его специально для меня «сшили» — ни лишнего слова, ни взгляда. Высокий, крепкий, лет сорока семи, с сединою в висках и телосложением, как у бывшего спецназовца. Хотя кем он был раньше — неизвестно. И неважно для меня совершенно.

— Спасибо, Вова, — говорю ему.

Он кивает и спокойно уходит обратно к машине, а я ещё немного стою перед дверью салона, дышу. Проглатываю злость, держу равновесие.

В салоне пахнет эвкалиптом, свежестью и чуть сладковатым чем-то, от чего всегда хочется улыбнуться.

Это моё место. Моя крепость.

Я его придумала ещё десять лет назад, вынашивала идею, как ребёнка. А потом — всё по шагам: помещения, ремонт, персонал. Сава, конечно, вложился деньгами. Без него я бы не справилась.

Но сердце — моё. Стиль — мой. Душа — моя.

Просторный холл с мягким светом, бежево-терракотовыми тонами. Зона рецепции с аккуратной девушкой в форме, которая при виде меня встаёт и приветливо кивает. Капсулы для обёртываний, японская купель, массажные столы с подогревом, светодиодная сауна. Идеально.

— Доброе утро, Кира Романовна, — приветствует администратор.

— Утро доброе, — коротко отвечаю, проходя дальше.

Сегодня я не дам себе сойти с ума. Сегодня я работаю. Я женщина, которая не истерит. Женщина, которая выжидает.

Потому что с некоторых пор я уверена — что-то происходит.

И скоро я узнаю, что именно.

Иду к себе в кабинет и замечаю, что Зарема моя уже на месте. Как всегда — в идеально выглаженной белой форме, волосы стянуты в пучок, взгляд внимательный, но с хитринкой. Она всегда такая: спокойная, собранная, но внутри как огонь — знает, когда молчать, а когда в самое сердце резануть правдой. Именно за это я её и люблю.

— Гляжу, с утра у нашей Мартыновой боевой настрой, — говорит она, оборачиваясь ко мне от зеркала, где раскладывает кремы и сыворотки.

— А ты как всегда слишком внимательная, — подмигиваю и захожу в кабинет, прикрываю за собой дверь.

Она идет следом, заходит и оглядывает меня внимательно.

— Савва опять с утра ноль на всё? — спросила тихо.

— Как ты узнала?

— Потому что ты вон как челюсть сжала. У тебя только два состояния: или ты улыбаешься, как на обложке «Психология успешной женщины», или готова глотки рвать. Сейчас второе.

Я криво усмехнулась, села в кресло у окна. Пальцами кручу колечко на безымянном. Глупая привычка. То ли неосознанный жест, то ли напоминание себе, что двадцать лет — не срок, если всё это фикция.

— Зарем, у тебя когда-нибудь было такое чувство, что ты живёшь не своей жизнью? — спрашиваю, глядя в окно.

Она чуть замедляет движения, но не останавливается.

— Было. После смерти Рустама. Я шла по улицам, смотрела на витрины, на чужие лица, и всё казалось каким-то кино. Не мной снятым. А у тебя?

Я поворачиваюсь к ней.

— У меня всё началось с того, как Савва в одну секунду отложил планшет и сказал: “Говори”. Как будто я очередная задача в списке. Говори. Дальше мне работать надо. А я ведь… — я замолкаю, чувствую, как голос дрожит, — я ведь не про себя говорила. Про сына. Нашу невестку. Я хотела понять, как он её воспринимает. Что думает. Черт, я просто поговорить с ним хочу, не о работе а о семье, о сыне, о нас. А он…

— Списал тебя в устаревшие приложения, — спокойно закончила Зарема.

Я киваю.

— Да. Примерно так. И потом, когда ушёл, даже не оглянулся. И знаешь что? Поцеловал в макушку. Не в губы или в щеку, в макушку мать её, Зарем. И даже не с теплом — а как будто на автомате. Как будто я не человек, а привычка.

Зарема подходит ближе, садится напротив.

— Кир, ты сильная. Но ты не робот. И не обязана всё это держать в себе. Если муж уже живёт в другой реальности — не твоя вина. Но и не твой крест.

— Я ещё не уверена, — говорю почти шёпотом. — Но чувствую. Что-то там есть. Он меняется. Уходит в себя. Буквально исчезает. Зарем, ты не представляешь, как у меня внутри все горит.

— Представляю, — тихо отвечает она. — И мне кажется, тебе скоро всё станет ясно. Уверена ты то докопаешься до правды. Не ты первая, не ты последняя. Но точно — не та, кто будет глотать и терпеть.

Я глубоко вздыхаю. Смотрю на неё. Такая родная. Такая своя.

— Спасибо, Зарем. Ты, как всегда, вовремя.

— А я и не уходила. Ты только скажи, когда резать — я заточу нож.

Мы обе усмехаемся. Но я чувствую — внутри эта сталь уже точится. Не время ещё. Но