Грешник - Юлия Гауф

— Но…

— Это не просьба, — отрезал, и вытащил из лифта.

Руки тряслись, как у малолетки. Еле с замком справился, не верится, что сейчас ее в квартиру заведу, и сделаю своей так, как мечтал хренову тучу лет. Саша стояла, и терпеливо ждала. Она вообще понимает, что сейчас произойдет?

Даже если и не понимает, назад нет дороги.

Едва в коридоре оказались, прижал ее к себе. И поцеловал — грубо, на грани насилия, но я ждал ее губы целую вечность. Сейчас напиться не мог, мучимый жаждой, и терзал, сминал, пожирал ее рот.

— Назови мое имя, — потребовал, оторвавшись.

И Саша послушно прошептала:

— Дэээн, — и всхлипнула.

Потянулась ко мне уже сама, зарылась руками в волосы, и в этот момент никого счастливее меня, уверен, не было на свете. Руками ее тело сжимал, упиваясь ее близостью, ее запахом. Нежнее бы, ласковее, да не могу.

— Хочу тебя, маленькая моя… сдохну сейчас… хочу, — шептал, перемежая слова поцелуями, на которые она отвечала.

Дико, страстно, не сдерживаясь.

Она меня хочет, дьявол, она хочет меня! Моя Саша, в которую всю жизнь влюблен, на которую дрочил ежедневно, и даже не думал, что вместе будем. Она. Хочет!

— Идем скорее, — она ударила меня по рукам, и, рассмеявшись, понеслась ко мне в спальню.

Мимо пепельниц с окурками, оставленными на полу тот тут, то там. Мимо пустых бутылок, мимо всей этой грязи, в которой ей не место. Остановилась у дивана, скривилась мимолетно от запаха чужих духов, и вызывающе на меня взглянула.

А затем быстро стянула с себя одежду.

И я задохнулся от восторга. Она идеальна! Тяжелая, сочная грудь, округлые бедра и талия, которую ладонями обхватить можно. Простое белое белье, без кружев и излишеств. Черные волосы спадают на белый бюстгальтер, оттеняя сливочную кожу. И ни грамма косметики, сейчас Саша выглядит младше меня, девчонкой совсем.

— Ты обещал показать мне татуировки. Дай я раздену тебя, — она преодолела расстояние между нами в один шаг, и скользнула ладонями под мою футболку.

— Тебе не стоит видеть, — покачал головой, перехватывая ее руки. — А вот на тебя я хочу смотреть, ты идеальна, знала бы ты, как ты красива.

Не поверила, и снова за футболку дернула. Яростно, сердито. Разозлилась, хорошая моя, что сам не собираюсь раздеваться.

— Шрамы? Я почувствовала их, это ничего, Дэн, — сказала упрямо.

— Это ты так думаешь. А я себя в зеркале видел, тебе не стоит.

И знал, о чем говорил. Шрамы шрамам рознь, а я, когда в колонию попал, был малолеткой — дерзким и борзым, диким. И правил не знал, за что и поплатился. Не раз платился, лицо ведь не трогали. А вот исполосовать, мясо выдрать, и наживую зашить, а потом в карцер кинуть — такие метода практиковались часто. С такими, как я.

На спине, на груди и животе не просто глубокие борозды, там месиво. Зажившее как попало, и ни одним лазером, и одной операцией этого не исправить. Урод, настоящий Франкенштейн, а Сашу просто стошнит, если увидит.

Думал, она спорить будет, упрямица моя, но она снова вскинула голову, и отошла к дивану. Глаза шальные, блестят пьяно. Мы оба и правда как пьяные, плюем на завтра, когда есть сегодня.

— Я твоя. Теперь только твоя, пока не надоем, — сказала, и легла на диван. — Трахни меня, Денис. Все, что хочешь делай!

Нельзя женщинам говорить такие слова. От них крышу рвет, как от смеси герыча и кокса, и по венам не кровь, а огненная лава бежит. Яйца ломит, стоит колом так, что боюсь прикоснуться к ней, и кончить, как мальчишка.

Никого ведь не было до нее. Узнает — засмеет, я бы и сам угорел над лохом, который в двадцать три до сих пор целка. Черт, мудак-Илья ее лучше трахал, чем я смогу, и это пздц бесит.

Это — единственная причина, по которой я могу сейчас от Саши отказаться.

— Иди же ко мне, — она раздвинула ноги бесстыже, и накрыла обтянутую белыми трусиками промежность. Дразнит меня, дразнит себя. И я проиграл самому себе.