Жена моего любовника - Ирина Ульянина

— Атас-с-с! Атас-с-с!

Я извлекла Темчика из скафандра и опустила на ковер, где он, одолев ползком совсем короткую дистанцию, завалился на бок, сонно щурясь. Тут и раздался звонок в дверь, заставивший меня вздрогнуть, а Ксению возликовать. «Мама! Мамочка за мной приехала!» — запрыгала она, не подозревая, что ее матери мой адрес неизвестен.

— Тихо! — велела я и выглянула в глазок.

Перед окуляром красовались Лидия и наш душка директор. Только их для полного абзаца не хватало!.. Надо ли объяснять, что я вовсе не спешила отворять ворота? Я-то не спешила, а Ксюха рвалась что есть мочи, устроила в прихожей настоящую потасовку, в ходе которой укусила мой палец. Звереныш, а не ребенок!

— Успокойся, это не твоя мать, — прошипела я, поднимая ее на уровень глазка.

— Не моя-я, — разочарованно протянула Ксения и удалилась в комнату.

А гости уходить и не думали, знай давили на кнопку звонка. Я присела на корточки, приникнув ухом к замочной скважине.

— Странно. Свет в окнах горит, вроде возня какая-то слышится, а никто не открывает. — Голос принадлежал Гаевой. — Может, Катерина куда-то вышла ненадолго?

— Куда может пойти больной человек?.. Лидочка, а ты ненароком не ошиблась квартирой?

— Нет, ну что вы, Евгений Павлович? У меня отличная память… Наверное, Макеева в аптеку пошла, ей ведь и лекарства некому принести, одна живет.

— Одна? — с интонацией задумчивого дятла переспросил Негений. — А мне чудятся детские голоса.

Еще бы не чудились! Глухой и то расслышал бы, как Ксения дербанит Азиза, а Тема хнычет.

— Это, скорее всего, у соседей. Откуда у одинокой Катерины дети? Ее и муж-то бросил.

— Бросил? — опять переспросил дятел. — Ну что ж, его понять можно. У Макеевой очень тяжелый характер, с ней разве один черт уживется!

Какая прелесть! Чего только не узнаешь о себе вот так, невзначай!.. Подруга вступилась за меня, возразила, но сделала это чересчур мягко, как-то неубедительно:

— Знаете, дорогой Евгений Павлович, у ее мужа характер был не легче. Такой скандалист, прямо не высказать!.. Представляете, звонил Кате на работу и выговаривал из-за всякой ерунды — мыла или тюбика зубной пасты.

— А что она делала с тюбиком? — Наш долгоносик стремился во всем дойти до самой сути, прямо как поэт Борис Пастернак.

— Пасту выдавливала неправильно — из середины, а не с конца — и крышку закручивала криво, неплотно. Валерку бесило, что паста засыхает, неэкономно расходуется. А ведь он был отнюдь не бедным человеком, свои торговые точки имел, в Индию и Китай мотался за товаром. А при этом заставлял жену экономить буквально на спичках. Мусорное ведро проверял! Однажды Макеева выбросила пакет от сахарного песка, а он подобрал и обнаружил, что в нем еще целую чайную ложку наскрести можно, и чуть в глаз ей не заехал, — хихикнула Лидка.

— Надо же, я и не подозревал, что мужчины бывают такими мелочными. Прямо настоящими крохоборами!

— Конечно, откуда вам подозревать, если вы совсем другой, благородный, щедрый, интеллигентный человек, — истекала лестью Гаевая, радостно пересказывая подробности моего бракованного брака и оскорбительного развода, смакуя мои неприятности. А еще называется подругой… Зачем только я с ней откровенничала?

Я снова выглянула в подсматривающее устройство и убедилась, что Лидия сняла с головы песцовую шапку, придававшую ей сходство с якуткой, рассыпала по плечам черные, блестящие волосы. Более того, она и дубленку распахнула. Чем это они собираются заняться на моей лестничной площадке? Совсем, что ли, стыд потеряли?.. Оказалось, ничем особенным. Буренко расстелил на ступеньках толстый слой газет — не иначе, пожертвовал «Доской объявлений», захваченной из офиса, и пригласил свою спутницу присесть, протянул пачку сигарет. Хм, потешается над скупостью моего Валерки, а сам, вместо того чтобы пригласить девушку в приличное заведение, отирается по чужим подъездам!

Они оба обурели, обложили меня капитально!.. Никуда уходить не собирались, сидели и дымили, как два слона. Ой, что это я мелю? Слоны же не курят, просто хоботами машут…

Я сползла по стенке на пол. Душила обида — уже не на Лидку, лебезившую перед ничтожным Падловичем, а на свою незадачливую судьбу. Валерий припомнился во всей красе. Конечно, бывший супруг был редкостным занудой и жмотом, обременительным в быту и бесполезным в хозяйстве: чашку за собой никогда не вымоет, а меня за малейшее пятнышко на плите или хлебную крошку на столе запиливал. Но… Может, зря я с ним развелась? Нравоучал же сегодня Филипп Филиппович: пьет — терпи, и бьет — терпи, а чужих мужей баламутить не смей!.. Что-что, а руки Валера не распускал и к спиртному был равнодушен, жалел денег на алкоголь. Зато когда я жила с этим лохнесским чудовищем, никто не посмел бы отозваться обо мне с унизительным сочувствием: живет одна, лекарства принести некому… А чужие мужья только на то и способны, что перевешивать на тебя всех своих собак. Вернее, детей…

За дверью стало тихо. Неужели отчалили? Я бросила контрольный взор в глазок и оторопела: Гаевая и Буренко с жаром целовались. На ступеньке ниже их ног стояла открытая бутылка с вином. Хм. Нашли же приют утоления страсти… Будто в полутора-миллионном городе негде тусоваться, кроме моего подъезда!..

В прихожую вышла притихшая, погрустневшая Ксения:

— Катя, почему ты на полу сидишь?

— Ах, — всхлипнула я, смахнув слезу.

— Кто тебя обидел? Я? — Она посмотрела карими, очень похожими на Серегины, глазами. — Извини, я больше не буду кусаться.

— А я больше не буду плакать. — Прижавшись к ней мокрым лицом, я потянула воздух, стараясь успокоиться.

— От меня птичкой пахнет?

— Угу, так приятно птичкой пахнет…

— А твой попугайчик щипается, — пожаловалась Ксюша. — Он, наверное, кушать хочет. И я хочу.

— Ах ты, моя миленькая, — обняла я девочку. — Пойдем, накормлю.

После ужина я удосужилась помыть Артема и выяснила причину, почему он не ползал. Испачканный памперс тянул никак не меньше полкило, и худыш вынужден был таскать его за собой, как черепаха панцирь. Клетку попугаю я чищу уже машинально, а менять подгузники пока не привыкла. Теперь волей-неволей придется исполнять материнские обязанности… Расстелив на тахте постельное белье, я погасила свет и устроила малыша возле стеночки, а Ксюшу с краю. Легла между детьми, поглаживая и похлопывая младшенького по спинке: «Спи, мой Темочка, спи, мой рыженький».

— А меня так не любишь, — укорила Ксения.

— Нет, я и тебя очень сильно люблю, — повернулась я к девочке и тоже ее погладила.

Азиз, зашуганный малолетними гостями, не просился на волю, а мне окружение ребятни даже стало нравиться. За этот безумноватый день, который мы одолели вместе, я начала привыкать к братику и сестричке, они уже не воспринимались совсем чужими, не казались непосильной, досадной обузой. Наверное, оттого, что угомонились.