Бракованная адептка драконьего куратора - Алекс Скай

Рейнард резко шагнул назад.

Связь оборвалась.

В зале стало тихо.

Я стояла с поднятой рукой и не сразу могла заставить пальцы опуститься.

— Что это было? — спросила я.

Он не ответил.

И это испугало сильнее любого ответа.

Потому что Рейнард Арден, который вчера спокойно спорил с ректором, сегодня холодно встретил главу рода Вейн и только что объяснял мне, как удерживать волю, впервые выглядел так, будто сам не хотел верить увиденному.

— Куратор?

Он поднял перчатку со стола, но не надел.

— На сегодня достаточно.

— Нет. Не достаточно. Что это было?

Рейнард посмотрел на мою метку.

Потом на свою.

Свет на его запястье уже почти погас, но тонкая серебряная линия всё ещё тянулась под кожей в мою сторону.

— Отклик, — сказал он наконец.

— Какой отклик?

Он молчал.

Я сделала шаг ближе.

— Рейнард.

Его имя вырвалось само. Без титула. Без “куратор”. Просто имя.

Он посмотрел на меня так резко, что я поняла: это тоже было ошибкой.

Или не ошибкой.

Серая метка снова дрогнула.

— Такой отклик, — произнёс он очень тихо, — бывает у истинных пар.

Мир вокруг не рухнул.

Не вспыхнул.

Не стал красивее.

Он просто стал намного опаснее.

Рейнард надел перчатку, закрывая метку, и его лицо снова стало холодным.

— Никому, Илария. Ни одного слова. Если об этом узнают до испытания личной клятвы, вас не отпустят из Академии уже не Вейны.

Я сжала руку у груди.

— А кто?

Он посмотрел на закрытую дверь.

— Все.

Истинность, которую нельзя признать

После слов Рейнарда в зале стало слишком тихо.

Не так, как бывает в пустой комнате. Там тишина честная: в ней просто никого нет. Эта была другой — тугой, натянутой, полная того, что нельзя произносить. Она стояла между мной и куратором, между моей серой меткой и его закрытым перчаткой запястьем, между словом “истинные” и всеми последствиями, которые я ещё даже не успела понять.

Все.

Он сказал: если узнают, меня не отпустят уже все.

Я смотрела на него и пыталась заставить мысли двигаться по порядку. Получалось плохо. Драконьи клятвы, испытание личной воли, угроза обручения с бароном Роумом, род Вейн, ректор, подменённый кристалл, пепельное крыло — всё смешалось в один узел. И в центре этого узла стоял Рейнард Арден, который несколько мгновений назад был не просто моим куратором.

Метка признала его.

Или его метка признала меня.

Или обе сделали что-то, чего никто из нас не просил.

— Истинные пары, — повторила я негромко. — Это ведь не просто красивое слово из баллад?

— Нет.

Ответ был коротким. Очень в духе Рейнарда. Но сейчас его сдержанность казалась не привычной холодностью, а стеной, которую он поставил слишком быстро.

— Тогда объясните.

— Не сейчас.

— А когда? После того как меня отдадут роду Вейн? Или после того как Зал зеркальных договоров решит, что я хочу не свободы, а прятаться за вашим именем?

Он резко посмотрел на меня.

— Никогда не говорите так при свидетелях.

— Я сейчас говорю при вас.

— Именно поэтому предупреждаю.

Он отошёл к окну и встал боком, словно ему понадобилось расстояние не от меня, а от того света, который только что связал наши метки. Серебряные линии на стенах тренировочного зала успели погаснуть, но мне всё ещё казалось, что воздух помнит дугу между нами.

— Истинная связь у драконов не равна браку, — сказал он наконец. — И не равна праву на человека. По крайней мере, не должна. Но роды любят превращать любой дар в повод поставить печать. Если Совет узнает, что ваша метка откликнулась на мою, Вейны заявят, что вы пытаетесь укрыться за влиянием Арденов. Ректор скажет, что я пристрастен и не могу быть вашим куратором. Морвейн сделают вид, что оскорблены, потому что давно рассчитывают на союз с моим домом. А барон Роум потребует ускорить опекунское решение, пока связь не стала политическим препятствием.

— Значит, для меня это ещё одна ловушка.

— Да.

Я усмехнулась. Невесело, но честно.

— Удивительно. В этом мире даже судьбоносное признание умудряется выглядеть как юридическая проблема.

— Потому что вы попали в Академию драконьих клятв, а не в песню странствующего менестреля.

— Жаль. В песнях, наверное, хотя бы дают время красиво постоять у окна.

Он повернулся.

— Вам не нужно красивое окно, Илария. Вам нужно выдержать завтрашнее испытание.

Завтрашнее.

Это слово вернуло пол под ногами. Не до конца, но достаточно. Завтра меня будут проверять в Зале зеркальных договоров. Если я справлюсь, Академия признает за мной временную самостоятельность до конца учебного года, и род Вейн не сможет передать меня под чужую опеку без моего согласия. Если провалюсь — Северин Вейн, Кассий, барон Роум и все их идеально оформленные бумаги получат меня почти без сопротивления.

Истинная связь с Рейнардом не спасала.

Даже мешала.

— Вы не сможете быть рядом на испытании? — спросила я.

— Смогу. Как куратор, назначивший проверку. Не как защитник, не как представитель интересов, не как сторона личной связи.

— То есть будете стоять и делать вид, что вам всё равно?

— Я не буду делать вид.

Слова прозвучали слишком ровно.

Мне понадобилось мгновение, чтобы понять, что это не холодность. Это отказ лгать.

Я отвела взгляд первой.

Очень не вовремя захотелось, чтобы он сказал что-то простое. Например: “Я не позволю им”. Или: “Вы справитесь”. Или хотя бы: “Я на вашей стороне”. Но Рейнард Арден не раздавал утешения так же щедро, как Академия раздавала угрозы. Возможно, поэтому каждому его слову приходилось верить внимательнее.

— Тогда что мне делать? — спросила я.

— Отделить свои желания от чужих.

— Звучит несложно.

— Именно это обычно и губит кандидатов. Они приходят в Зал зеркальных договоров и говорят то, что красиво, выгодно или ожидаемо. “Хочу служить роду”. “Хочу прославить Академию”. “Хочу доказать свою силу”. Зал слушает не слова. Он слушает, кому они принадлежат.

Я медленно прошлась вдоль круга на полу. Под подошвами серые линии едва заметно отвечали метке, хотя я не пыталась звать их.

— А если я сама не знаю, чего хочу?

— Тогда узнаете завтра при всех.

— Прекрасно. Ничего не люблю так сильно, как публичные открытия о себе.

— Лучше сделайте их до испытания.

Я остановилась.

— И как?

Рейнард подошёл ближе.