Бархатный ангел - Николь Фокс

— Ты же понимаешь, что позвала меня, чтобы сбежать от Максима, — напоминаю я ей.

— Какова твоя логика? — возражает она. — Я сбежала от него, поэтому я не хочу слышать сообщение, которое он мне прислал? Ты не думаешь, что должен был предоставить мне выбор?

— Нет.

Ее зеленые глаза светятся немного ярче. Честно говоря, было бы чертовски легко схватить ее сейчас и прижать к моему телу.

Все, что я хочу сделать, это сорвать с нее это маленькое платье и трахнуть ее прямо сейчас, у стола, на полу, на травяных кроватях, у стены.

Везде, блять, где только можно.

— Я хочу услышать его сообщение.

— Почему?

— Потому что я имею на это право.

— Какие права у тебя есть, так это то, что я хочу дать тебе, — говорю я ей, зная, что это только еще больше разозлит ее. Но, черт возьми, я никогда не был примирителем.

Во всяком случае, я больше пироманьяк. По крайней мере, с ней.

И я готов поджечь весь гребаный мир, лишь бы увидеть отражение пламени в ее глазах.

— Я не могу поверить, что добровольно отдала себя обратно под твой каблук. Ты не что иное, как помешанный на контроле, который получает удовольствие от контроля над мной.

Я ничего не говорю. Это только еще больше ее злит.

— Ты даже не собираешься защищаться? — спрашивает она, толкая меня в грудь.

Я надеялся, что она прикоснется ко мне первой. Это дает мне оправдание, которое мне нужно, чтобы вернуть услугу.

Я хватаю ее за руку и прижимаю к своему телу. Ее щеки краснеют, когда я смотрю на нее сверху вниз, и наши носы почти соприкасаются.

— Мне, черт возьми, не нужно защищаться. Все, что я делаю, есть причина. Мне плевать, понимаешь ты эти причины или нет.

Она изо всех сил пытается вырваться из моей хватки, но она не может двигаться, пока я не отпущу ее.

— Отпусти меня.

Я холодно улыбаюсь. — Поэтому ты нарядился для меня? — Я спрашиваю. — Ты пыталась манипулировать мной, чтобы я рассказал тебе о сообщении Максима?

— Я только хотела, чтобы ты был со мной честен, — шипит она. — Я надеялась, что если я дам тебе время, ты мне скажешь.

— Просчитались, да? — Я рычу, ярость неуклонно растет во мне.

Я должен бросить ее прямо сейчас и трахать ее, пока она снова не забудет гребаное имя Максима. Я должен преподать ей урок о доверии, о надежде, о контроле.

— Это не единственная вещь, в которой я просчиталась, — огрызается она. — Я думала, ты порядочный человек.

Я фыркаю. — Нет, ты думала, что я был удобным контактным лицом.

Она немного замирает, ее глаза широко распахиваются. — Ч… что?

— Ты хочешь оставить нас обоих, не так ли? — Я спрашиваю. — Держать Максима и меня на крючке и взвешивать, какой из них будет лучшим вложением в долгосрочной перспективе.

Ее глаза мгновенно становятся туманными. Это так быстро, что мне нужно присмотреться, чтобы убедиться. Что-то в этом обвинении задело меня за живое.

— Думаешь… я тебя использую? — спрашивает она, всхлипывая, танцуя на краю ее голоса.

Я смотрю на ее тело. — Какой у тебя сексуальный вид. Ты одевалась так для Максима, когда тебе чего-то хотелось?

Слезы выпрыгивают на поверхность и бегут по ее щеке.

Я этого не ожидал. От неожиданности я опускаю ее руку. Ками немедленно отступает, когда на глаза наворачиваются слезы. Одно за другим, как ливень без предупреждения.

— Ты действительно бесчувственный мудак, — выдыхает она.

Потом она поворачивается и бежит.

Я смотрю, как она уходит, потому что все еще пытаюсь выяснить ее точный спусковой крючок. Наткнулся ли я на правду или на глубоко укоренившуюся неуверенность?

Я нажимаю кнопку, чтобы позвать официантов, но покидаю крышу до того, как они туда доберутся. Вместо этого я иду в бар и наливаю себе крепкий напиток.

Стакан почти пуст, когда входит Богдан. И он не один.

Взгляд моей матери задерживается на пустом стакане передо мной. Просто чтобы дать ей повод прикусить язык, я наливаю себе еще стакан.

— Как насчет того, чтобы еще и для твоего младшего брата? — спрашивает Богдан, садясь рядом со мной.

Мама обходит бар и садится напротив нас двоих. К моему удивлению, она берет бутылку виски и наливает Богдану, а затем наполняет себе стакан.

— Ты не пьешь, — говорю я.

— Пожалуй, я начну, — говорит она, отпивая виски. Ее лицо ничего не выдает, когда она пробует ликер. Не так сильно, как подергивание века.

Она Воробьева насквозь.

— Я так понимаю, ужин не удался? — спрашивает Богдан.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, ты сидишь в баре и пьешь, — говорит он с легким смехом. — А сейчас 9:30.

Я делаю большой глоток собственного виски. — Она подслушала, как мы говорили о сообщении Максима.

— Чёрт возьми. Действительно?

Я киваю. — Она потребовала услышать это. Я сказал нет. Последовала неизбежная битва.

Богдан слегка бьет меня по руке. — Просто сосредоточься на примирительном сексе.

— Исаак, — серьезным тоном говорит мама, пресекая попытки Богдана не усугублять ситуацию, — тебе нужно познакомиться с ребенком.

Я вздыхаю, зная, что они пришли сюда вместе не просто так. Я смотрю на Богдана. — Ты на меня нападаешь, братишка?

— Что я говорил раньше? — он напоминает мне. — Я всегда на твоей стороне. Но, давай, собери: ей пять лет, и она оторвалась от всего привычного.

— Она напугана, Исаак, — добавляет мама. — Она продолжает спрашивать о своих тете и дяде. Она здесь уже почти двадцать четыре часа, а ты ее до сих пор даже не видел.

— Думаешь, я, черт возьми, не в курсе?

— Ты собираешься рассказать Ками? — спрашивает Богдан.

— Я скажу ей, когда буду готов. Пока она остается в темноте. Их комнаты находятся на противоположных концах дома, так что это даст мне немного времени.

Богдан выглядит немного неуверенно.

— Что?

— Ками не совсем из тех девушек, которые слушают или остаются в своем углу.

— Я могу справиться с ней.

Мама и Богдан обмениваются взглядами, которые мне определенно не нравятся. Но я решаю проигнорировать это и сосредоточиться на своем напитке. Горечь виски немного проясняет мои мысли.

Однако это не совсем помогает моей эрекции. Каждый раз, когда я немного успокаиваюсь, я вижу Камилу в этом сексуальном маленьком платьице, ее зеленые глаза сердито сверкают, ее губы надуты, и я снова кончаю.

— Знаешь, она похожа на тебя, — говорит Богдан. — У нее даже есть некоторые твои манеры.

— Да?

Мама улыбается. Сладко-горькое сожаление скапливается в уголках ее глаз. — Она