Мы носим лица людей - Тори Ру

Ночь, в окошках соседних домов желтками растекается электрический свет, а в тех окнах, где нет жизни, – в черном нутре пустых квартир тихо гудят холодильники и капает вода из неплотно завернутых кранов.

До долгожданного рассвета осталась пара часов – ночи в июне коротки – и я, расположившись на подоконнике по соседству с колючим кактусом, считаю минуты.

Из гостиной слышится храп бабушки, треск пружин раскладушки, бубнеж и проклятия.

Я тут. А он там. За тонкой кирпичной стенкой.

Ромео и Джульетта хреновы. Закрываю глаза, надавливаю на веки пальцами и начинаю хихикать.

– Даня, ты не спишь? – Дверь скрипит, и Ромео в одних боксерах просачивается в комнату. – Задрало слушать этот храп! Среди самых досадных причин развода одно из первых мест занимает банальный храп! Неудивительно, ведь громкие звуки по ночам приводят к хроническому недосыпу супругов, стрессам и конфликтам с домочадцами…

– Тише! – спохватываюсь я.

Макс подходит к подоконнику и отодвигает кактус.

– Она без слухового аппарата. Идем. – Он отводит меня к кровати, накрывает одеялом, садится на пол рядом и опирается спиной о простенок. Я пялюсь в темный потолок. Напрягаю глаза, щурюсь, разглядываю несущественные детали, а кровь, как бешеная, бежит по венам. Пребывая в волнующем ожидании неизвестно чего, поворачиваюсь на бок, но Макс так и сидит, прислонившись затылком к стене, и ничего не предпринимает.

– В психологии я шарю: жизнь заставила, – наконец раздается тихий голос Макса. – Так вот: у каждого навязчивого страха есть причина. Ротен… Ромка после пожара, пережитого в детстве, до сих пор пугается яркого света и резких звуков. Чтобы побороть одну из фобий, он в десять лет начал учиться играть на ударных… а что же произошло с тобой, израненный солдат?

И меня парализует от ужаса.

Со мной произошел «ни к чему не обязывающий секс на вечеринке», а правда, спрятанная за этой фразой, затянулась струпом, под которым все еще гноится ужасный грязный нарыв. Стоит тронуть – и все светлое, что сейчас есть в моей жизни, будет измазано. Как только он узнает – он уйдет. Он оставит меня одну.

Я сжимаю одеяло, кусаю губы и молчу.

Мы долго остаемся в тишине.

Макс вздыхает, придвигается к кровати, кладет руки на матрас и роняет на них голову. Берет мою ладонь в свою и удобно устраивается на ней щекой.

– Ладно, спи. И знай: лично у меня от тебя секретов нет.

Спустя каких-то пять минут он отрубается, а я глажу его волосы. От них пахнет солнцем.

* * *

Утром из кухни доносятся звуки семейной разборки.

– …Да потому что это, блин, какой-то цирк! Не станем мы трахаться под крышей твоего дома! Из уважения к тебе, – орет Макс. – Так что спрячь эту гребаную раскладушку! Я больше не вынесу твоего храпа!

– Следи за языком, гаденыш! – кричит бабушка.

– Твой подход в корне неправильный. Не лезь. Мало тебе досталось по жизни? – рявкает внук.

– Ты пока еще…

– Да, живу под твоей крышей. Поэтому смотри пункт «А».

Раздаются шаги и щелчок замка – сегодня наша очередь расклеивать листовки.

– Куда ты опять намылился? Чем ты все время занят? Это наркотики, так? Так? – вопит бабушка Максу вслед, и эхо ее голоса разносится по подъезду.

Вот так рождаются слухи.

Я накрываю ухо подушкой и от бессилия сжимаю кулаки.

А за завтраком бабушка, присев рядом со мной на табурет, тихо говорит:

– Дарина, твой папа вернется через десять дней. Я прошу: тогда и ты уезжай. Прости меня. Так будет лучше.