Горькие травы - Кира Козинаки

Узкий коридор — слева зеркальный шкаф, справа ванная — выводит меня в небольшую студию. Современная кухонька, стол-остров, огромный диван посередине, на стене — телевизор, у окна рабочее место и несколько книжных полок, в нише напротив — широкая кровать. Стены выложены чёрным кирпичом, пара плакатов с супергероями, железный светильник в стиле лофт, диковинные статуэтки, проигрыватель винила и навороченные колонки.

На стопке совершенно не вписывающихся в интерьер картонных коробок сидит упитанный чёрный кот с белой грудкой, недовольно щурит жёлтые глазищи. Пётр превращается в заботливого папашу, выпрашивает у Платона прощение, насыпает корм, моет лоток. А я выкрадываю ещё несколько минут на исследование квартиры.

Гитара с металлическими струнами в углу — теперь ясно, почему подушечки пальцев его левой руки чуть грубее, чем правой.

Потрёпанные корешки книг — явно не коллекционирует красивые подарочные издания, а действительно читает их. «В дороге» Керуака рассыпается, как у меня.

Несколько фотографий — вот на снежном пригорке на фоне чистейшего лазоревого неба разношёрстная компания в ярких куртках, в руках трекинговые палки и ледорубы, на ботинках кошки. Узнаю в парне с красным носом и в натянутой на лоб поляризационной маске Петра. Так, стоп — на пригорки не ходят в полном альпинистском обмундировании. Я в тот вечер была немного не в себе, но помню, как он сказал, что…

— Это Килиманджаро? — спрашиваю.

— Где? А, нет, это Эльбрус.

— Хм.

Рассматриваю следующую фотографию — там улыбающийся во все тридцать два зуба Пётр стоит на россыпи острых обломков камней на фоне заснеженной горной гряды. Тыкаю в неё пальцем и вопросительно поднимаю бровь.

— А это Аконкагуа, — поясняет он, наливая в миску Платона свежую воду.

На третьей фотографии Пётр сидит рядом с обвязанной разноцветными лентами деревянной табличкой, на которой огромными жёлтыми буквами для невнимательной меня даже написано «MOUNT KILIMANJARO». И ни одного сугробика рядом, а я-то искала снега Килиманджаро: ну спасибо, Эрнест Миллерович, удружил.

— Бинго, — усмехается он, ставя миску на пол, а потом по-детски вытирает ладони о джинсы, подходит ко мне и заключает в кольцо рук.

— Экстремальное хобби, значит?

— Какое хобби, такая и женщина.

— Твои брови со мной флиртуют, — хихикаю, решая подумать позже, в каком месте я экстремальная и что это вообще: комплимент или упрёк. — Но как так вышло? Вокруг бесконечные равнины Центральной России, а ты вдруг альпинист.

— Да не альпинист я, Ась. Там везде, — кивает на фотографии, — не так чтобы сложные маршруты. Особая подготовка не требуется.

— И ты по выходным не носишься по всей области в поисках горки покруче?

— Неа. Но я бегаю. Типа дыхалку укрепляю.

— И плечи благодаря бегу отрастил? — пользуясь возможностью, бесстыдно щупаю его бицепсы-трицепсы.

— Ну, ещё отжимаюсь.

Вот же вселенская несправедливость: кому-то достаточно бегать и отжиматься, чтобы иметь красивое и подтянутое тело, а кто-то самыми жёсткими, похожими на изощрённые китайские пытки диетами не может согнать жир с задницы! И были бы там хотя бы упругие жопцепсы, так ведь нет, просто жир.

Наверное, я слишком громко думаю о собственной заднице, потому что Пётр кладёт ладони на мои ягодицы, сжимает разочек, будто бы демонстрируя, что его тут всё вполне устраивает, а потом скользит вверх, ныряет под толстовку и останавливается талии. Здесь я, пожалуй, соглашусь: талия у меня оставалась узкой даже в самые зажористые времена. Если выключить придирчивого критика, то на её фоне бёдра кажутся не скучно широкими, а сексуально крутыми.

— Ну как, ты осмотрелась? Каков вердикт? — спрашивает, медленно перебирая кончиками пальцев позвонки.

Кручу головой по сторонам:

— Женские вещички не разбросаны, это радует.

Пётр тоже оглядывается, пожимает плечами, лукаво улыбается.

— Ну, я перед Новым годом прибрался.

— Какой молодец! — смеюсь. — Остальное… почти хорошо.

— Почти?

Нехотя высвобождаюсь из объятий, подхожу к книжным полкам, бережно пробегаю рукой по тугим листьям стоящей на ней лианы и немного отодвигаю штору.

— Сциндапсусу пестролистному нужно чуть больше света, — объясняю я.

Мне нравится его дом. Кажется, будто хороший дизайнер создал смелый интерьер, а Пётр наполнил его собой — ярким, тёплым, живым.

— Вот теперь всё хорошо, — улыбаюсь я, а он снова притягивает меня к себе, заглядывает в лицо, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. — Я бы сняла такую квартиру на Airbnb и с удовольствием пожила бы в ней недельку.

— Так оставайся, — шепчет он, целуя в губы.

И я остаюсь. Почти на недельку. И большую часть этого времени мы проводим в постели.

Я узнаю, что оргазмы бывают разными — мягкими, закручивающимися спиралью; внезапными, словно душ на голову; медленными, как наступающая приливная волна, — и ни один из них не идёт в сравнение с привычным мне ручным режимом. Узнаю, что иногда оргазмов не бывает, но тогда можно просто честно сказать, что мне всё равно было приятно и что моя очередь будет завтра, а потом попросить его погладить меня по спине. Потому что ещё я узнаю, что бывают те сумасшедшие оргазмы, когда я снова мчусь на вершину горы, целую лазоревое небо над Эльбрусом и балансирую на остром краю Аконкагуа, а потом лечу вниз, разбиваясь на атомы, чтобы затем собраться в единое целое в его объятиях.

Я не помню, когда в последний раз чувствовала себя столь желанной. Все физиологические табу оказываются стёртыми, стеснение бесследно исчезает, а на наших телах попросту не остаётся мест, которых бы не касались пальцы, губы, языки друг друга.

В первую пару дней я предпринимаю жалкие попытки надевать джинсы и незаметно стирать трусы, но очень быстро моей единственной одеждой становится футболка Петра, удачно прикрывающая попу. Говорит, что любимая — просторная, линялая, с принтом Nirvana и дыркой в подмышке. Дырка быстро увеличивается в размерах — настолько, чтобы он мог внезапно просунуть туда ладонь и схватить меня за грудь.

По утрам — хотя, на самом деле, когда придётся — мы вместе чистим зубы, я орудую выданной мне гостевой щёткой и учу его своей китайской тарабарщине, но он спотыкается уже на второй строчке. Мою волосы его шампунем без ароматизаторов и требую показать мне все флаконы с туалетной водой, но так и не нахожу тот с магическим ароматом дубов и мёда. Брею ноги его бритвой или не брею вовсе, это кажется какой-то неважной ерундой.

По вечерам он втирает в мой подбородок, красный и опухший от бесконечных поцелуев, кокосовое масло из найденной в холодильнике банки. Порывается побриться, но я хнычу и говорю, что мне нравится его щетина и без неё я могу его не узнать, испугаться и заплакать. Кокосовое масло не помогает: из-за него, по словам Петра, я очень вкусно пахну кокосиком и меня срочно нужно съесть.