Погоня за счастьем - Элизабет Ренье

На другое утро Ричард проснулся поздно. Он вытянулся, повернулся на другой бок и ткнул кулаком подушку в бессознательном протесте против наступающего дня и попытался снова найти спасение в сне. Но в комнате словно бы присутствовала Кейт, тормошила его, побуждала к действиям. Ричард со стоном натянул на голову одеяло.

Он вспомнил, как бросилась она прошлой ночью к нему навстречу, раскинув руки. Он почувствовал себя таким же беспомощным, как море, которое в своих приливах и отливах повинуется фазам луны. Но Кейт ничем не напоминает луну, холодную, ледяную и равнодушную. Она скорее похожа на солнце. А если солнце начнет палить нещадно, сможет ли он вынести это с радостью и благодарностью, не станет ли искать убежища в тени?

Он дернул шнур звонка, вызывая камердинера. Совершив утренний туалет, оделся в замшевые желто-коричневые бриджи, темно-красный камзол и расшитый золотом жилет, который приобрел в Лондоне, после чего сошел вниз завтракать. В доме было сумрачно, за окнами стоял такой густой туман, что почти скрыл все деревья в саду, и Ричард с облегчением отказался от намерения съездить в Соколиный замок и велел развести огонь в библиотеке.

Но через полчаса после тщетных попыток углубиться в книгу он отложил ее и бесцельно прошелся вдоль книжных полок, вынимая наугад том за томом и просматривая их невидящими глазами.

Действительно ли прошлой ночью все прошло гладко? Сдержали ли таможенники свое обещание доложить сэру Генри, что кругом было тихо?

Ему следовало вернуться самому, а не полагаться на Джесса. Но зычный голос Джесса был достаточно убедительным. Его же собственный голос легко могли узнать. С досадой он вспомнил, как хозяин гостиницы обратился к нему по имени — его шепот был таким же громким, каким обычно бывает нормальный человеческий голос.

В камине обрушилось полено, и Ричард вздрогнул от неожиданности. Даже руки похолодели. Он протянул их к огню, но не ощутил тепла.

Внезапно ему отчаянно захотелось, чтобы рядом оказалась Кейт. Захотелось положить голову ей на плечо, как вчера, и чтобы темное облако ее кудрей скрыло весь мир. Он прошелся по комнате, все больше утверждаясь в Желаний поехать к ней. Но у двери замедлил шаг, и плечи его поникли. У нее сейчас уроки, ее окружают дети. Надо чем-то заполнить день, пока она не освободится и сама не придет к нему. Она войдет в эту дверь, с пылающими щеками, закудрявившимися от влаги волосами, и скажет…

Он хорошо знал, что именно она скажет.

«Ты говоришь, что не поехал в замок из-за тумана, хотя твоя кобыла знает каждый дюйм пути. Стыдись, Ричард!»

Рывком распахнув дверь, он крикнул, чтобы седлали лошадь. Затем накинул на себя плащ, схватил треуголку и вышел. На крыльце остановился, поигрывая хлыстом, с нетерпением поджидая, когда из тумана вынырнут два силуэта. Он успел увидеть испуганное лицо грума, когда из-под копыт его вставшей на дыбы лошади брызнули во все стороны комья земли и гравий. Он пустился вскачь по аллее так стремительно, словно решился сломать себе шею.

В холле Соколиного замка ярко пылали в огромном камине березовые поленья. Но стоявший рядом со сцепленными за спиной руками человек казался сделанным из вечного льда. На портрете сэр Чарльз — тучное тело облачено в камзол, отливающий всеми цветами радуги, вокруг ластятся любимые собаки — выглядел по сравнению с ним настолько живым, что, казалось, говорил: «Носишь по мне траур, Генри? Вот это лицемерие!»

Ричард нехотя отвел глаза от портрета и отошел назад. Его уши, помнившие добродушный голос прежнего владельца имения, оскорбляли безжизненные интонации сэра Генри с его неприятной манерой неестественно тщательно выговаривать слова.

— Вы не замедлили с визитом, мистер Кэррил. Могу я объяснить это близким соседством или же вами двигало любопытство?

Вспыхнув, Ричард ответил ровным тоном:

— Я имел честь быть другом вашего брата, сэр.

— А теперь надеетесь стать моим?

Смущенный холодным тоном хозяина, Ричард поклонился и опустился на стул, на который баронет указал ему коротким жестом худой бледной руки.

— Я не завожу друзей, мистер Кэррил, только знакомых. Дружба отнимает много сил и зачастую вступает в противоречие с долгом.

— Как я понимаю, сэр, для вас долг превыше всего?

Сэр Генри расправил плечи и качнулся на каблуках.

— Именно так. Я намерен исполнять его, несмотря ни на что.

Он при этом пристально посмотрел на Ричарда блеклыми, лишенными выражения глазами. Ричард спросил:

— Вы имеете в виду что-то конкретное, сэр?

— Да. Я намерен наконец искоренить контрабанду в округе.

Ричард, разглядывая свой забрызганный грязью сапог, спросил:

— У вас есть основания полагать…

— У меня есть все основания. — Он достал из кармана серебряную табакерку, помедлил и снова положил ее в карман, словно не мог позволить себе даже этой поблажки. — Поскольку вы, сэр, часто навещали моего брата, несомненно заметили, что его запасы бренди практически не иссякали?

— Сэр Чарльз был очень щедрым хозяином.

— По-видимому, его щедрость превосходила благоразумие.

Ричард вскинул глаза, но хозяин смотрел в окно, сдвинув на переносице тонкие брови. Костлявая фигура баронета, узкий лоб под старомодным париком, острый хрящеватый нос и тонкие губы — все это меньше всего наводило на мысль о щедрости.

Тиканье напольных часов подчеркивало затянувшееся молчание. Ричард откашлялся. Хозяин резко обернулся, словно совсем забыл о присутствии постороннего.

— Вы давно живете в усадьбе, мистер Кэррил?

— Всю свою жизнь.

— Тогда вы, без сомнения, в курсе того, что здесь творится?

— Не вполне. Я… до некоторой степени отшельник и никогда не принимал особого участия в общественной жизни. Впрочем, нельзя сказать, что она здесь бьет ключом. Мы всего лишь маленькая община в этом уголке Суссекса.

Он замолчал, смущенный пристальным взглядом собеседника.

— Я говорил не об общественной жизни, а об уже упомянутом мной преступном промысле.

— Кажется, некоторое время назад здесь появлялись кое-какие контрабандные товары.

— Некоторое время назад? — Сэр Генри поджал губы. — Это все, что вы можете сказать?

Ричард резко поднялся. Эти расспросы начали выводить его из себя. Он словно слышал рядом смех Кейт, толкавший его на безрассудство.