Ангелочек - Мари-Бернадетт Дюпюи

— Да, эта особа сказала нам, что он напал на нее метрах в ста отсюда. Мы ждем, чтобы вы или ваша дочь увели овчарку. Она не хочет разжимать пасть.

Напустив на себя высокомерный вид, сапожник с достоинством подошел к собаке и схватил ее за ошейник.

— Оставь это дерьмо, Спаситель! — приказал он. — Ты славный зверь. Очень славный.

Анжелина и Розетта бросились к собаке. Спаситель получил свою долю ласки и поздравлений. Жандармы подняли грузного шорника с земли. Он повернул к ним окровавленное лицо, на которое было страшно смотреть. Открыв рот, выпучив глаза, он молчал. Его вид смутил полицейских, поскольку в этом задыхающемся человеке с изуродованным овчаркой лицом трудно было узнать того самого Блеза Сегена, который полчаса назад приходил к ним, чтобы подать очередную жалобу на соседа, поскольку, как известно, у Сегенов вечно с кем-то были тяжбы.

— Других тоже я, — неожиданно заявил шорник, протягивая руки, перепачканные грязью и кровью, в сторону Анжелины. — По вине Анжелины, этой шлюхи!

Никто не ожидал подобного признания. Бригадир вынул из ножен саблю и направил ее на Сегена.

— О чем вы говорите, Сеген? — сухо спросил она.

— О Люсьене Жандрон в Тулузе и Марте Пикар в Масса. Но в этом нет моей вины, бригадир! Повторяю: виновата она, эта Анжелина Лубе, которая навела на меня порчу. Эта девка смеялась надо мной, а ведь я хотел на ней жениться. Понимаете, бригадир? Жениться!

Огюстен с трудом сдержался, чтобы не выругаться от охватившей его ярости. Жандармы недоумевающе переглянулись: в начале лета эти два убийства наделали много шуму.

— Значит, это ты! — в ужасе воскликнула Анжелина. — Господи, и ты собираешься стать отцом!

Этот крик вырвался из самого сердца Анжелины. Она расплакалась. Ей было бесконечно жаль жену шорника, связанную священными узами брака с убийцей, с этим сумасшедшим.

— Блез Сеген, вы арестованы! — торжественно заявил бригадир. — Вам придется проследовать за нами. Сейчас вы должны будете сделать полное признание.

Преступник, ничего не ответив, низко наклонил голову. Он, хромая, пошел по дороге, как бык, которого ведут на бойню и который отказался от сопротивления. В этой сцене было нечто тягостное. Позже Анжелина будет подробно вспоминать ее. Она будет рассказывать, как свет факелов подчеркивал кровоточащие раны преступника, как рычал Спаситель, не спуская своих темных глаз с Сегена. Она также расскажет, что движения всех были какими-то замедленными, тяжелыми, поскольку присутствие преступника, несомненно, создавало нездоровую обстановку. Произнося имена своих жертв, Сеген придавал им огромную важность, словно даровал несчастным девушкам своего рода вторую жизнь, продлившуюся несколько минут. Люсьене, с ее громким смехом и темной челкой. Марте, нежной и скромной, с округлыми формами. Даже те, кто никогда не видел этих девушек — Огюстен, Розетта и жандармы, — представляли их открытыми, веселыми, а потом поруганными, ужасной смертью лишенными будущего.

— Тебя ждет гильотина, Сеген! — наконец прорычал бригадир. — Но сначала тебя в Тулузе будут судить присяжные. А вы, мадемуазель Розетта, должны будете приехать и дать свидетельские показания.

— Сейчас?! — возмутилась Анжелина. — Да она в шоке! И шея до сих пор красная. Ей нужен покой. К тому же она замерзла и должна согреться.

— Я же вам рассказала, что произошло, — простонала девушка. — Я возвращалась от мадам Фор. Я поняла, что меня кто-то преследует. Потом он напал на меня. Он думал, что это мадемуазель Анжелина, из-за манто. Сегодня вечером все принимали меня за мою хозяйку. Я вам говорила, что вот уже две недели, как я служу у мадемуазель Анжелины.

— Пошли, — оборвал Розетту Огюстен. — И пусть свершится правосудие!