Возвращение в Чарлстон - Александра Риплей

Билли обернулся:

– Ревнуешь? К чему? Сьюзен, ты для меня все. И ты должна это знать.

– А я не знаю. Билли обнял ее:

– Хочешь, чтобы я тебе доказал?

Но когда после близости они лежали обнявшись, он нечаянно снова все испортил.

– Мне очень жалко Энсона, – сказал Билли, – он теперь никогда не сможет уехать. Стюарт ничего не делает, он не желает управлять имением, и Энсону приходится заботиться о закупках провизии, задавать слугам работу по дому и следить за неграми на полях. Он младший в семье, хозяин поместья его брат, а Энсон делает за него всю работу.

Сьюзен почувствовала, что вот-вот заплачет. «Он ни слова не понял из того, что я говорила, – подумала она. – Снова говорить об этом я не могу. Я могу только беречь свой внутренний мир и молиться, чтобы Билли освободился от них». И она ответила, когда поняла, что может владеть своим голосом:

– Во всяком случае, то, что он здесь, утешение для мисс Генни. Ей было бы не по силам утратить двоих сыновей сразу.

– Наверное, да. Но трудно сказать, что она думает на самом деле. Она держится как обычно: она спокойна и прекрасно владеет собой. Раньше она со мной о многом разговаривала, а сейчас твердит одно: все идет настолько хорошо, насколько можно было надеяться. Я думаю, главное утешение для нее – это младенец. Она проводит с ним очень много времени.

– Думаю, будет проводить больше, когда у нее появится еще один внук или внучка, – и не говори мне, Билли, что ты этого не знал. Маргарет все время тошнит, она каждые две минуты выскакивает из комнаты.

– Я представления не имел. Дорогая, я всего лишь мужчина. Откуда мне разбираться в таких вещах? Но я, конечно, удивлен. Мне-то казалось, что между Стюартом и Маргарет сильное отчуждение. Он же совсем не уделяет ей внимания.

Сьюзен поцеловала его:

– Милый мой Билли, о многих вещах ты совсем ничего не знаешь. А я много чего слышу, когда хожу в магазин. После смерти Когера Стюарта не видели трезвым. Похоже, он почти не разбирает, куда идет. Но до Саммервиля тем не менее ухитряется добраться. Говорят, он ни одной юбки в городе не пропустил. Может статься, он принял Маргарет за одну из своих городских красоток или за чужую жену.

Билли был шокирован. И самими сплетнями, и еще больше тем, что Сьюзен пересказывала их со смехом.

– Сьюзен, ты не должна слушать подобные вещи. Это слишком грубо для твоих ушей.

– Милый мой Билли! Тебе еще столько предстоит узнать о женщинах.

Маленькая Маргарет Трэдд появилась на свет в октябре, в день рождения своей бабушки. Генриетта вся лучилась от счастья.

– Я всегда хотела девочку, – говорила она, – даже тогда, когда не могла нарадоваться на своих мальчиков. Какой прекрасный мне сделали подарок! Мы будем звать ее Пегги. Она еще слишком маленькая для длинного имени. Совсем маленькая и само совершенство. Она самый красивый ребенок на свете!

Пегги была действительно очаровательной маленькой дамой. Она унаследовала яркие краски Трэддов и тонкие черты Маргарет. Ее медные волосы завивались мягкими кудрями, а яркие голубые глаза казались непомерно большими для маленького точеного личика. Ее ручки и ножки были безупречной формы: пальчики у нее были длинные, с узкими концами, а подъем пухлых розовых стоп высокий и изящный.

Она всегда была в хорошем настроении, ворковала и охотно играла с непослушными пальчиками своих крошечных рук и ног, пока кто-нибудь из старших не замечал наконец, что она проснулась, а тогда с радующим душу аппетитом и благодарностью принимала предложенную ей пищу. Она никогда не срыгивала, и потому от нее никогда не пахло кислым. И она с такой радостью отзывалась на любое проявление внимания, что даже маленький Стюарт часто и охотно наклонялся над ее колыбелькой и учил ее играть в ладушки.

Она внесла радость в мрачную, напряженную атмосферу, царившую в изолированном мире Трэддов.

– Теперь все стало иначе, – докладывал Билли Сьюзен. – Теперь все идет как должно.

И Сьюзен была вынуждена соглашаться. Несмотря на свою ревность, она тоже постепенно подпадала под обаяние Трэддов и того мира, который они воплощали. Крещение Пегги состоялось первого декабря, и его пышно отпраздновали в Барони. Этот прием совпал с окончанием траура, он положил конец замкнутому существованию Трэддов и вернул их к светской жизни. И Трэдды, увлекая за собой молодую чету Баррингтонов, закружились в ослепительном вихре развлечений: званых обедов, чаепитий, балов и завтраков, из которых и складывался сезон. С середины декабря до середины января в добром старом Чарлстоне не прекращался праздник. Веселье и гостеприимство чарлстонцев обладали необоримой притягательной силой даже для Сьюзен.

А для Маргарет эта лихорадка сменяющих друг друга празднеств была пределом мечтаний. Маргарет неизменно оказывалась царицей бала.

Если бы не замужество, она в минувшем году посетила бы несколько специальных балов, куда допускались юные девушки, а в этом сезоне ее бы начали вывозить в свет. Но из-за трагических смертей в семье в прошлом году она не была ни на одном празднике. И ее ошеломляющая красота, созревшая благодаря раннему материнству, была для Чарлстона новостью и открытием. Замужняя или нет, Маргарет была постоянно окружена поклонниками, которые отчаянно добивались, чтобы их записали на танец или оказали им честь, позволив принести стакан пунша или пирожное. И Маргарет вела себя так, словно была дебютанткой. Она флиртовала, ссорила своих вздыхателей, награждала мужчин своими улыбками и вальсами, как императрица – почестями. Она танцевала столько, что стирала подошвы бальных туфелек, она не знала усталости, и успех сделал ее еще прекраснее – она вся светилась изнутри благодаря своему триумфу.

– Я так счастлива, – каждый раз шептала она Стюарту, опуская голову к нему на плечо, когда они на рассвете возвращались с бала домой. И он прижимал ее к себе, пленяясь ее красотой так же, как все мужчины на том балу, откуда молодая чета только что уехала.

Генриетта тоже была счастлива. Для нее неодобрительный шепот и пересуды о поведении Маргарет не имели никакого значения. Стюарт и его жена снова сблизились – вот что было важно. А на то, что Энсон старался поменьше показываться дома и не бывал на приемах, Генриетта не обращала внимания. У Энсона было так много дел в имении, и он никогда особенно не любил танцевать.