Ночь печали - Френсис Шервуд

— Вас оставим на потом, — сказал им Лапа Ягуара.

Звери щурились, наслаждаясь утренним солнцем.

— Они собираются поделить нас так, чтобы каждая досталась одному мужчине, — сказала Малинцин Кай, шинкуя лягушку и жуя лист кинзы, чтобы сплюнуть его в еду. У нее было лишь две руки, и потому во время готовки она работала также и зубами.

— Ты видела густой мех на лицах чужаков? Разве они не отвратительны? Похожи на муравьедов.

Малинцин знала, что майя были очень чистоплотным народом и купались несколько раз в день. Но чужаки и вправду были грязными. Они не знали, что следует сооружать помещения из высокого тростника, чтобы там скромно опорожнять желудок, а затем ночью выносить нечистоты и разбрасывать их по огороду, чтобы урожай рос лучше. Они опорожнялись, не думая о приличиях, словно собаки: на берегу, на лугах, у кораблей, расстегивая свои странные одежды и спуская их до колен. Они плевались слизью. Мухи следили за каждым их движением. А как они ели? Словно жадные дети, так что пища и напитки стекали по подбородкам, капая на грудь. Кроме того, они непрерывно разговаривали в полный голос, начиная с того момента, как вставали со своих циновок по утрам, а по ночам громко пели. Они разговаривали даже со своими огромными животными: шептали им в уши, издавая какие-то странные щелкающие звуки. Звери закатывали глаза и отвечали им дикими криками. Некоторые женщины поначалу думали, что огромные звери умеют говорить на человеческом языке, но потом поняли, что это не так.

Их собаки были совершенно невиданными созданиями, хотя и поменьше травоедов. Щенки у ацтеков и майя спали с детьми, чтобы те не мерзли, а когда безволосые псы вырастали и становились толстыми, их забивали и делали из них плов. Чужаки не ели своих собак. Наоборот, эти жуткие создания с оскаленными пастями вполне могли сожрать человека по приказу хозяев. Кай, Лапа Ягуара и все остальные предупреждали Малинцин, что собаки помогают чужакам ловить беглецов.

Тем утром несколько чужаков, похожих на гусениц, упражнялись в стрельбе из луков, маленьких, но очень мощных. Стрелы, спускаемые с тетивы, преодолевали большие расстояния. Другие чужаки бегали с копьями в руках, разя деревья. Некоторые держали в руках топоры с длинными рукоятями: сначала вращали их над головами, а затем рубили кусты. Некоторые маршировали по побережью под барабанную дробь, скандируя: «Izquierda, derecha! Izquierda, derecha!»^[8]. Травоедов мыли и расчесывали под руководством красивого дикаря по имени Альварадо.

Малинцин Таракан чем-то напоминал отца. Она никогда не говорила об этом Кай или Лапе Ягуара. Тем не менее этот белый держался гордо, как и ее отец, у него тоже были короткие ноги и широкая грудь. Ни один мужчина, за исключением ее отца и Кортеса, не смотрел ей прямо в глаза. Правда, во всем остальном он не имел ничего общего с ее отцом. Кай называла чужаков гусеницами из-за их гладких ворсистых штанов. Когда чужаки представали перед ними в своей белизне и обнаженности, она называла их личинками. Позже, когда Малинцин выучила их язык, она узнала, что таракана они называют «la cucaracha». «El mono» — это обезьянка, «la oruga» — гусеница, а «el gusano» — червяк. Агильяр, тот самый, кто объяснил ей предназначение виселицы в Веракрусе, каждый день учил ее новым словам. Он был чужаком, но побывал в рабстве у майя, и потому знал их язык. Более того, кожа Агильяра была коричневой, а не светло-желтой, розовой или нежно-белой, он ел, склонившись над землей, и к одежде чужаков он явно не привык. Малинцин считала его почти своим, человеком солнца, хотя Лапа Ягуара и говорил, что не стоит доверять ему так же, как и всем остальным.

Если ее народ можно назвать народом солнца, думала Малинцин, то бледных дикарей следует назвать народом луны. Луна опустилась в объятия моря, и от этого холодного соития родились белые люди. У некоторых из них были глаза цвета моря, у других же волосы напоминали сушеные водоросли, они не расчесывали и не стригли их, как подобает воинам. Губы их вождя напоминали губы рыбешки — это был совсем не человеческий рот, и, как и у всех остальных, его панцирь отливал серебром.

— Интересно, кому из них меня отдадут? — спросила Кай, так как женщины по-прежнему жили в одном шатре. — Лапа Ягуара говорит, что они весьма привязаны друг к другу. Он видел странные обычаи, за которые по нашим законам следует наказание.

— Лапа Ягуара весьма наблюдателен, Кай.

Действительно, у Лапы Ягуара глаза были хитрыми, как у грызуна. Умелый мясник, он свежевал кроликов и собак так ловко, как другие чистили фрукты. Он думал, что если бы не родился простолюдином, да еще и столь странным, то стал бы жрецом, одним из тех, кого окружали почетом, кто вырезал сердца у пленников, сдирал кожу на церемонии свежевания и носил эту свежеснятую кожу как накидку; тогда бы он отпустил волосы и пропитывал их кровью. В крайнем случае, он стал бы воином, настоящим ягуаром или орлом.

— Мне все равно, кому меня отдадут, — сказала Малинцин.

Ее удивило то, что Кай это волнует. Разве она не ненавидела их всех так же сильно, как Лапа Ягуара? И все же Малинцин знала, что Кай, словно рыба, выброшенная на берег, трепыхалась от мгновения к мгновению, от счастья к грусти, от надежды к разочарованию. Иногда Малинцин утомляли попытки понять Кай, но та была ее единственной подругой. Другие женщины не любили разговаривать во время готовки, подачи пищи, уборки и очередной готовки. Опустив голову на циновку, они засыпали, проваливаясь во тьму забвения, и не позволяли себе даже взмахнуть ресницами до того момента, когда их будили утром.

Хотя Малинцин и Кай уставали после работы, им все же нравилось наблюдать за испанцами через проем их шатра. Эти странные люди выбирались из тяжелых серебристых панцирей, словно белые червяки, а затем снимали с себя одежды, в которых они напоминали гусениц. Они лежали у большого костра, вытянув ноги к пламени, опирались на локти, грея зловонные ступни, смеялись и говорили все вместе, словно старики, перепившие пульке на свадьбе. Двое играли на музыкальных инструментах: один — на тыкве с длинной шеей и привязанными к ней струнами, а другой — на флейте. Чужака, игравшего на тыкве со струнами, звали Ботелло. На голове у него курчавилась копна черных волос; казалось, там устроилось на ночлег множество черных гадюк. В ухе у него болталось золотое кольцо, а одна нога была сухой, и потому он выбрасывал ее перед собой, прихрамывая. Другой музыкант, красавчик Альварадо, с удовольствием играл на флейте, и с большим мастерством. Его кожа источала страсть юности, глаза были бирюзовыми, а волосы красновато-желтыми, как полуденное солнце. Он был офицером, одним из внутреннего круга. А в самом центре этого круга находился Кортес, все же другие вращались вокруг него.

Альварадо — красивый.

Куинтаваль — злой.

Исла — подлый.

Агильяр — нервный.

Нуньес — скромный.

Ботелло — загадочный.

Пуэртокарреро — сентиментальный.