Любовь в холодном климате - Нэнси Митфорд

Общее мнение теперь было настроено резко против Советера, на чьей совести, совершенно ясно, все это и лежало. Обстановка накалилась, когда выяснилось, что ночью он хорошо отдохнул, чтобы в восемь часов встать и позвонить своей любовнице в Париж, а потом уйти на прогулку с «той маленькой девочкой». («Недаром она дочь Сумасбродки», – произнес кто-то с горечью, а я услышала.) Кульминации всеобщее возмущение достигло, когда было замечено, как он поглощает обильный завтрак, состоящий из овсянки со сливками, кеджери[35], яиц, холодной ветчины и многочисленных тостов, намазанных оксфордским джемом. Это было очень не по-французски, шло вразрез с его репутацией и представляло собой неподобающее поведение, учитывая хорошо известную хрупкость собратьев-гостей. Британия почувствовала себя уязвленной этим иностранцем, вон его! Он и уехал сразу после завтрака, умчавшись сломя голову в машине в Ньюхевен, чтобы успеть на судно до Дьеппа.

– Жизнь в замке, – объяснила его мать, которая осталась безмятежно гостить до вечера понедельника, – всегда раздражает Фабриса и заставляет его нервничать, бедный мальчик.

6

Остаток того дня был довольно сумбурным. Мужчины наконец с большим опозданием уехали на охоту, тогда как женщины остались дома и подверглись опросам разнообразных инспекторов на предмет их пропавшего имущества. Конечно, ограбление послужило чудесной темой для разговоров, и никто даже не пытался говорить о чем-то другом.

– Я совершенно не переживаю по поводу бриллиантовой броши. В конце концов, она застрахована, и теперь я смогу купить вместо нее клипсы, что будет во много раз шикарнее. Всякий раз, как вижу клипсы Вероники, мне становится дурно, и к тому же та брошь слишком напоминала мне о моей никчемной старой свекрови. Но самое омерзительное с их стороны – это то, что они взяли мою меховую горжетку. Грабители, похоже, не понимают, что человеку может быть холодно. Ему бы понравилось, если бы я забрала у его жены шаль?

– Да, досадно. Я в бешенстве по поводу своего браслета, заговоренного на удачу, ни для кого другого он не имеет ценности. В самом деле, это слишком, слишком отвратительно. Как раз когда мне удалось достать кусок веревки миссис Томпсон[36], я тебе говорила? Роли теперь никогда не выиграет Национальный кубок по скачкам, бедняга.

– А у меня пропал мамин медальон, который она носила в детстве. Не могу понять, зачем моя ослица-горничная решила его уложить, обычно она этого не делает.

Эти бесцеремонные женщины стали вполне человечными, оплакивая свои утраченные побрякушки, и теперь, при отсутствии в доме мужчин, они вдруг показались мне гораздо симпатичнее. Я говорю о кордебалете Вероники, ибо сама миссис Чэддсли-Корбетт, так же как и леди Монтдор и леди Патриция, всегда вели себя одинаково в любой компании.

Во время вечернего чая снова появился полисмен со своим велосипедом, утерев носы всем важным детективам, приехавшим из Лондона в сверкающих автомобилях. Он предъявил словно принесенную с дешевого благотворительного базара кучу предметов, которые были сложены грабителями под стогом сена, и почти все мелкие сокровища были вновь с криками радости обретены их владелицами. Поскольку теперь недоставало только ювелирных украшений значительной ценности и чувствовалось, что этой потерей должны заняться страховые компании, вечеринка продолжалась в гораздо более позитивной атмосфере. Я больше не слышала, чтобы кто-то из женщин снова упомянул о краже, хотя их мужья и продолжали бубнить о страховщиках и страховых премиях. В воздухе, однако, витали отчетливо выраженные антифранцузские чувства. Француженки Нора и Нелли, случись кому-то из них в этот момент здесь подвернуться, встретили бы весьма холодный прием, а Малыш, если и был вообще способен пресытиться какой-то герцогиней, должен был пресытиться именно французской, поскольку все, кроме него, сбежали от пулеметного огня ее вопросов, и следующие два дня ему пришлось провести практически наедине с ней.

Я бесцельно слонялась, как это бывает на многодневных вечеринках в загородном доме, в ожидании следующей трапезы. Пора переодеваться к обеду воскресным вечером еще не подошла. Одной из приятностей пребывания в Хэмптоне в качестве гостя было то, что на стоявшем в Длинной галерее громадном столе в стиле Людовика XV с нарисованной на нем географической картой всегда можно было найти все мыслимые еженедельные газеты. Они были аккуратно разложены рядами и заново перекладывались два или три раза в день лакеем, для которого это было, по всей видимости, единственным занятием.

Мне редко доводилось видеть светские журналы «Татлер» и «Скетч», так как мои тетки считали совершенно непозволительным расточительством подписываться на такие издания, и я жадно глотала старые номера, когда леди Монтдор позвала меня с дивана, где сидела с самого чаепития, глубоко погруженная в беседу с миссис Чэддсли-Корбетт. Я и так время от времени поглядывала в их сторону, интересуясь, о чем они могут говорить, жалея, что я не муха на стене, чтобы их услышать, и размышляя о том, что трудно было бы найти еще двух столь различных внешне женщин. Миссис Чэддсли-Корбетт, скрестив маленькие, костлявые, обтянутые шелком ноги, открытые выше колена, скорее примостилась, чем сидела, на краешке дивана. На ней было простое саржевое платье цвета беж, явно сшитое в Париже. Она курила сигарету за сигаретой, вертя их в длинных, тонких белых, сверкающих кольцами пальцах с накрашенными ногтями, ни секунды не посидев спокойно, хотя говорила с великой серьезностью и сосредоточенностью.

Леди Монтдор сидела, плотно прислонившись к спинке дивана и твердо поставив на пол ноги. Она казалась монументальной, неподвижной и солидной, не то чтобы полной, но именно солидной во всех отношениях. Элегантность, даже если она к ней стремилась, вряд ли была бы для нее достижима в том мире, где ее олицетворяла та, другая женщина и не только телосложением, быстрыми и нервными движениями, но и весьма конкретной одеждой. Седые волосы леди Монтдор были коротко острижены, но при этом пушисты, а не уложены гладкой шапочкой, брови у нее росли, как им заблагорассудится, и когда она не забывала подкрасить губы и напудриться, цвет помады не имел значения, а пудра наносилась кое-как. Так что ее лицо, в сравнении с лицом миссис Чэддсли-Корбетт, было как луг в сравнении с лужайкой, а голова выглядела в два раза крупнее, чем изысканная маленькая головка рядом с ней. Но тем не менее смотреть на нее было приятно. Здоровье и живость придавали ее лицу определенную привлекательность. Конечно, она казалась мне тогда очень старой. Было же ей лет пятьдесят восемь.

– Подойдите сюда, Фанни.

Я была слишком удивлена, чтобы