Невеста насилия - Звева Казати Модиньяни

Нэнси вернулась на свое место и локтем толкнула брата.

— Сейчас будет петь папа! — объявила она.

Она была уверена, что всем пение отца доставит удовольствие и ему будут с восторгом аплодировать. Ей хотелось, чтобы вспомнили об отце, потому что с начала праздника все внимание было обращено на нее с братом и особенно на «дядю» Тони, их крестного.

Нэнси любила Тони Кроче. Он щедро одаривал подарками ее и Сэла, выражая таким образом без лишних слов свою привязанность. Он жил на широкую ногу. Ему нравилось демонстрировать свою щедрость. Шикарные подарки говорили о богатстве, которым он гордился и которое придавало ему особенное обаяние в глазах многих, в том числе матери Нэнси. Она вспыхивала при его появлении и становилась еще красивее.

Калоджеро, аккомпанируя себе на гитаре, запел песню о трагической любви рыбы-меч. Гомон за столом смолк, воцарилась полная тишина. Все взгляды были устремлены на него. Гости прекратили еду, а дети — игры, один старик замер с вилкой на весу, глаза его растроганно блестели, другие дали волю слезам. Завтра все забудется, одолеют повседневные труды и заботы, но сейчас праздник, крепкое сицилийское вино разбередило сердца, разбудило тоску по родине, и вот уже нет ничего кругом, кроме волнующих аккордов гитары и прекрасного голоса Калоджеро Пертиначе.

42-я улица за окном пиццерии, мчащиеся автомобили отошли на задний план. Перед глазами мощенный булыжником переулок с домами, обожженными солнцем, фигуры женщин в строгих черных платьях, шествующих медленной и величественной походкой.

Песня затихла — буря аплодисментов взорвала хрупкую тишину, заполненную воспоминаниями.

— Пришло время попрощаться, друзья, — объявил Калоджеро, — меня ждет работа. — Он встал и осторожно положил гитару.

— Даже сегодня, в день первого причастия твоих детей? — упрекнула его мать.

— Работа есть работа, — возразил он мягко, но категорически. Нэнси подошла к отцу и с благодарностью обняла.

— Еще не разрезали торт, — пыталась она удержать отца.

— Работой нельзя пренебрегать, великая женщина, — ответил он дочери. — Начало смены, я не могу опаздывать. Понимаешь?

Нэнси понимала и даже знала, что отец очень держится за свою работу. Она вздохнула и перестала настаивать. Работой отца она очень гордилась и знала, многие ему завидуют. Она видела его на посту у входа в один из самых известных отелей города — «Плаза». Высокий и элегантный в своей ливрее, он казался ей не швейцаром, а генералом. Калоджеро находил, что в ливрее есть нечто карнавальное, но обязанности свои выполнял безукоризненно и с достоинством, этому способствовали внешность Калоджеро и впитавшаяся в кровь почтительность. На Сицилии «благослови Бог вашу милость» произносят на каждом шагу, а «целую руки вашей милости» — разменная монета, за которую получают благосклонный взгляд или наглую гримасу. Это и было полезной подготовкой к его теперешней работе, неотъемлемой частью которой была вежливая почтительность и даже умение угождать.

Перед тем как стать швейцаром, Калоджеро работал в порту. Изнурительный, но хорошо оплачиваемый труд, место он получил по протекции Тони Кроче, который умел нажимать на нужные кнопки. Но произошел несчастный случай, в результате — двойной перелом правой ноги. С тех пор Калоджеро пришлось подыскивать более легкую работу.

Предприимчивый кузен жены помог и на этот раз. Он нашел это место в «Плазе», где требовался сильный человек с красивой внешностью и хорошими манерами.

Когда Нэнси видела своего отца в ливрее, значительного, точно генерал, на ступеньках шикарного отеля, он казался ей величественным воином на страже неприступной крепости. В представлении Нэнси Калоджеро с галунами на ливрее у входа в «Плазу» был всевластен, как божество.

— Можно я приду к отелю и принесу тебе кусок торта? — спросила она, когда отец прощался с друзьями.

— Да, если тебя проводит Сэл и никто не заметит вашего отсутствия, — согласился отец.

— Отлично, папа! — Нэнси обвила руками его шею.

Прошел час, прежде чем закончился обед, и брат с сестрой взялись за нож, чтобы вместе отрезать первый кусок праздничного торта.

Аддолората уперлась взглядом в тарелку, где лежал еще не тронутый кусок торта, и вспыхнула. Тони, сидевший напротив нее, снял ботинок и втиснул большой палец ноги между ее ляжками, пытаясь проникнуть под трусики. Он продолжал разговаривать как ни в чем не бывало, а ее обжег стыд более сильный, чем вспыхнувшее желание. Аддолората была уверена, что рано или поздно кто-нибудь заметит эти постыдные манипуляции и тогда случится нечто ужасное. Калоджеро добрый человек и доверчивый муж, но именно поэтому Аддолората его боится. Добрые приходят в ярость, когда обманывают их доверие. Ей казалось, что соседи по столу видят ее насквозь и что все знают про ее позор и ее желание. Она резко отодвинула назад стул и встала, — желание обуревало ее все сильнее, перед глазами стоял туман.

— Пойду умоюсь, — прошептала она, обращаясь к свекрови.

— Ты что-то раскраснелась, — сказала Анна.

— Жарко, — оправдалась Аддолората.

— Все из-за вина, наверное, — вступил в разговор Тони.

— Может, и еще из-за чего, — бросила старуха.

— Пойдемте со мной, мама, — позвала Аддолората.

— Мне и так хорошо, — ответила Анна. Взгляды Аддолораты и Тони скрестились, в его взгляде был откровенный вызов, в ее — смятение. Но в глазах обоих горело страстное желание. Тони становился все больше нетерпеливым. Аддолората вынуждена была прибегать к тысяче уловок, чтобы удержать Тони в рамках благоразумия и преодолеть собственную слабость.

Когда Анна возобновила прерванную беседу на сицилийском наречии со своим соседом по столу, Аддолората направилась, постукивая высокими каблуками и раскачивая бедрами, в туалет. Ее опять терзали сомнения и страхи. Как же ей быть — уступить мужчине, которого она всегда хотела? А супружеская верность Калоджеро, отцу ее детей, верность, освященная церковью?! Эта тягостная, мучительная борьба с самой собой тянулась уже давно.

Только она одна знала, что праздник, подарки, место мужа в «Плазе», обед — все это Тони сделал ради нее. Тони Кроче умирал от любви к ней. Аддолората знала это. Она набрала холодной воды в ладони и опустила в них пылающее лицо. На минуту Аддолората почувствовала облегчение. Порой ей хотелось, чтобы муж узнал наконец правду. Она вынесла бы самые тяжкие наказания, но избавилась бы от чувства вины — груза, который подчас становился невыносимым.

Аддолората вышла из туалета в коридор, где стояли густые пряные запахи кузни. Аддолората любила готовить, любила вкусные блюда, но ненавидела запах подливок и супов, которыми пропахли жилища бедняков, да и кухни ресторанов. Она жила в одном из домов самого убогого квартала Бруклина, но и это было шагом вперед по сравнению с халупой в Кастелламаре дель Гольфо, где она провела двадцать лет своей жизни. Вдруг на своих плечах Аддолората почувствовала сильные мужские руки. Эти руки стиснули женщину и втолкнули в крохотную комнатку, служившую чем-то вроде кабинетика.