Плохие девочки - Татьяна Веденская

– Ма-ам, а класиво! Класиво! – радовалась Элька, глядя на чужие фейерверки. А при залпах одного, в виде букета из огней и переливов, она начала скакать, хлопать в ладоши и визжать от восторга.

– Подожди, Элечка, сейчас и мы запустим свой, – заверил Тимка.

– Пожалуйста, – вежливо кивнули нам отстрелявшиеся отдыхающие, с недоумением и скепсисом глядя на нашу одну-единственную коробочку.

– Бахни, бахни, давай! – кричали Серега и Вовочка хором. Потом наша коробка за три бака жидко бахнула, невысоко взлетела и немножечко поискрилась.

– И все-о?! – возмутилась Элька. А потом вдруг как-то насупилась и крикнула, показав пальцем на уходивших со двора прошлых «зажигающих». – Пусть лучше опять они, мам!

– Тише, Эля. Сейчас будут еще и другие, – шепнула я, и потом, честно растратив собственный скудный запас, мы еще целый час наслаждались тем, как роскошно, с выдумкой, а главное, исключительно дорого выкидывает в небо собственные деньги весь наш район. Тимка даже подошел ко мне и в какой-то особенно запоминающийся момент сказал:

– Эти вот звезды тысяч десять за один залп стоят, я знаю, я видел. Ужас, такие деньжищи!

– Хорошо, что не наши. Теперь я всегда буду просто ходить и смотреть, потому что мне в моей поликлинике на это не заработать, – хмыкнула я. Тимка подхватил Эльку на руки и помог ей рассмотреть салюты, загоравшиеся на горизонте. Он смеялся, и я подумала в который раз, что Тимка вообще-то классный. Особенно когда смеется. Сколько ему, интересно? Лет сорок? Может, даже меньше. Почему вот, скажите, такой хороший мужик и не женат. Впрочем, после его бывшей жены любой поостережется – будет дуть на воду.

Только к утру, изрядно пьяные и помятые, мы уложили спать всех ополоумевших детей, Тимка отправился домой выгуливать Каштана. Пашка спал в пьяном бреду, выбрав почему-то местом своей дислокации на сей раз ванну. Он свернулся в ней клубочком, лишив нас тем самым возможности помыть посуду. Так мы с Сашкой остались вдвоем на моей маленькой кухне с бутылкой «Бейлиса» на двоих – наконец-то все, как мы любим. И немного шоколадных конфет сверх того.

– Ты как? – спросила я, потому что такой молчаливой, такой подавленной я Сашку, кажется, вообще никогда не видела. – Как справляешься?

– Не знаю. Мне кажется, не очень, – голос звучал глухо, словно ей тяжело шевелить языком. Хотя это-то как раз не странно. После всего выпитого-съеденного.

– Ну, ты держись, – что может быть банальнее этого? С другой стороны, а что можно сказать в такой ситуации?

– Слушай, у тебя нет ничего покурить? – неожиданно спросила она. Вообще-то она не курит. Но, может, сейчас ей просто так тяжело?

– Я могу пойти обыскать Пашку.

– Ладно, не надо. Просто не знаю, куда себя девать.

– Да плюнь ты на всех. И вообще, мужики не стоят наших слез. Ничто не стоит, пока все живы-здоровы.

– Да я плюнула. Я, знаешь, его вообще уже, наверное, давно ненавидела. Просто так странно все. Гальчик, я же привыкла. И к перебранкам нашим, и к вопросам о деньгах, и к тому, чтобы готовить. И к храпу даже, оказывается, привыкла. Бесилась, ты не представляешь как, что он храпит. А вот теперь не могу заснуть.

– Нет, но как он мог! С твоей же подругой. Это же просто подлость! Ладно, я понимаю, когда любовь. Когда с ума сходишь от всей этой гормональной свистопляски. Хотя и это понять сложно. Живешь же с человеком, дети у вас, да? И вот так, с подругой! Просто таких надо расстреливать. Верно? – бушевала я. А Карасик вдруг посмотрела на меня и расплакалась.

– Не могуууу! Муторно-то как, Галь! – выла она. Я подлила ей «Бейлиса», но она попросила водки.

– И она – сучка, Анька Сухих. Какая ж дрянь несусветная! Ты права, Караська, муть какая-то. Кошмар. Ведь на чужом несчастье своего счастья не построишь, все знают. Ей еще все это аукнется. Она еще наплачется. Он же и ей изменит. Да и вообще, что он к ней ушел – еще ничего не значит. Пришел, ушел, вернулся. Он просто сейчас натрахается по уши, наестся ее комиссарского тела – и все. Какая уж там любовь! Такие, как он, долго не задерживаются. А мы вообще пойдем и на нее накатаем жалобу. Вот такую, – я развела руками, но, по нетрезвости, не рассчитала и сбила в полете стоящую на полке банку с гречневой крупой. Банка упала на стол, чуть не задев Карасика, открылась, гречка рассыпалась.

– Черт! – фыркнула она, стряхивая гречку с платья. – Зачем я только вырядилась. Надо было дома остаться.

– Да что ты? – вытаращилась я. – Как ты можешь такое говорить. И платье у тебя просто прелесть.

– Да ну! – Карасик неопределенно взмахнула рукой, движения ее были нетвердыми.

Платье, кстати, было фуфло. Говорю же, Стас – не Иван Ольховский. Из него денег на платье не вытрясешь. Да и на джинсы тоже. Вот поэтому Сашкино платье и было куплено в «Оджи», на распродаже, за сумму, эквивалентную бутылке средненького вина. Стопроцентный полиэстер, стеклярус на рукаве, странный, с «болотным» отливом, цвет. К тому же оно плохо сидело на бедрах, так как было тянущимся и тонким. Вот и обтянуло все, что не надо. Но не говорить же этого. Вот и получается – врешь, как Троцкий.

– Нет, правда. Я-то уже вообще платья не ношу, ни одного, кажется, не осталось. А ты – молодец. И вообще, ты держись (снова несу какую-то бредятину, что это за «держись», за что «держись»). Ты не должна страдать из-за него. Правильно сделала, что пришла. Чего бы тебе дома сидеть одной? Пусть лучше он рыдает.

– Правда? – вздохнула она.

Я кивнула. Конечно, лучше. Вопрос – кому. Мне-то, конечно… с моей малогабаритной квартиркой, лучше бы тихо напроситься к кому-то в гости. Но – селяви. Так что я не стала вспоминать занавеску в ванной, которую Серега вырвал вместе с креплениями, палкой и дюбелями (опять просить Тимку что-то чинить). Да и то, что Вовочка прожег огромную черную дыру в моем столе бенгальскими огнями, – тоже не проблема. Стол все равно был старый. Дети же не специально. Хотя….

– Конечно, правда. И мне веселей. Потом, все равно же народу полно. А ты – ты должна жить полной жизнью, – успокаивала ее я. – Вот сейчас у меня посидим, а завтра, может, позвоним Марленке. Она нас на второе число звала. У нее, сто процентов, будет чего пожрать. А то у меня от клубники уже оскомина. Индюка съели, одна икра осталась и клубника. Кстати, Авенга обещала заехать. Она, правда, в какой-то Баськиной программе участвует, они будут снимать все каникулы, пока пробок нет. Но мы к ним потом можем заскочить. – Я бормотала что-то себе под нос, не придавая никакого значения своим словам. Как вдруг перевела взгляд на Карасика и немедленно замолчала. Ее лицо было перекошено от чего-то… то ли страха, то ли ненависти.

– Нет! – неожиданно громко сказала она. И посмотрела на меня глазами больной собаки. Скорее даже бешеной.

– Ты чего? Совсем допилась? Чего орешь?

– Не хочу я к Марлене. И не пойду.

– Ну… не надо. А почему?

– По кочану, – резко бросила мне Карасик и замолчала. Нахохлилась, сидела, пила «Бейлис», заталкивая с каждым глотком в себя по шоколадной конфете, запасы которых, увы, были не безграничны. В общем, вела себя странно. Внезапно меня осенило.