Испорченный - Пенелопа Дуглас

Закрыв глаза, поглаживаю пса по голове, потом медленно опускаю руку ниже, к шее…

Затем обхватываю пальцами его горло и сдавливаю так крепко, как только могу.

Пес дергается, его тело слабо дрожит, борясь из последних сил.

Но сил у него почти не осталось.

Мое тело напряжено, все мышцы горят. Я сжимаю челюсти, стараясь продержаться еще одну секунду.

Всего одну секунду.

Зажмуриваюсь. В горле ком из-за слез.

Он опять дергается и… наконец-то… обмякает, жизнь покидает его.

Я прерывисто выдыхаю и убираю руку.

Твою мать.

Желчь подступает к горлу, срабатывает рвотный рефлекс. Меня едва не выворачивает наизнанку, но я заставляю себя размеренно вдыхать и выдыхать, подавляя тошноту.

Просунув руки под пса, поднимаю его, чтобы отнести к машине, однако, едва повернувшись, останавливаюсь. В нескольких метрах от меня стоит Рика, и я понимаю, что она все видела.

Она смотрит так, будто я предал ее.

Я отвожу взгляд, набираясь решимости, прохожу мимо нее и несу собаку к багажному отсеку «гелендвагена».

Кто она, мать ее, такая, чтобы меня судить? Я сделал то, что должен был сделать.

Достаю полотенце из своей спортивной сумки (я приехал за Рикой сразу после тренировки) и кладу на него пса. Достав еще одно полотенце, вытираю руки, потому что они в его крови, а потом накрываю тканью собаку и захлопываю заднюю дверь.

Сев на свое место, завожу машину, в то время как Рика распахивает пассажирскую дверцу и плюхается на сиденье, не сказав мне ни слова.

Я газую, сжимая руль. Ее молчание сопоставимо по громкости с оскорблениями и упреками моего отца.

Я поступил правильно. Пошла ты. Мне плевать, что ты думаешь.

Я тяжело дышу, с каждой секундой злясь все сильнее.

– Думаешь, ветеринар, который усыпил твою кошку год назад, лучше? – заявляю я, время от времени бросая на Рику сердитые взгляды. – А?

Она плотнее сжимает губы. Я снова вижу слезы в ее глазах.

– Ты сделал это голыми руками! – выкрикивает она, повернувшись ко мне. – Ты сам его убил. Я бы такого никогда не смогла сделать!

– И именно поэтому ты всегда будешь слабой, – бросаю я в ответ. – Знаешь, почему большинство людей в мире несчастны, Рика? Потому что им не хватает смелости совершить один поступок, который изменит их жизнь. Это животное мучилось, а ты мучилась, наблюдая за ним. Теперь его страдания закончились.

– Я не слабая, – возражает она, но ее подбородок все равно дрожит. – И твой поступок не принес мне счастья. Мне от него лучше не стало.

Я ехидно улыбаюсь.

– Считаешь меня плохим? Разочаровалась во мне? Ну, знаешь что? Мне безразлично твое мнение! Ты – тринадцатилетняя обуза, за которой приходится приглядывать моей семье, и в будущем превратишься лишь в восемнадцатилетнюю копию своей пьяной мамаши!

И ее глаз начинают катиться горошины слез, кажется, она вот-вот сорвется.

– Только тебе с таким шрамом, скорее всего, не удастся подцепить богатого мужа, – рычу я.

Она потрясенно вздыхает. Лицо Рики искажается, а тело содрогается от рыданий. Она хватает дверную ручку, начинает дергать и тянуть ее, пытаясь выбраться из машины.

– Рика! – ору я.

Твою мать, я еду на скорости девяносто пять километров в час!

Я хватаю ее за запястье и, вильнув к обочине, резко торможу.

Рика торопливо открывает дверь, вылетает из салона и бежит в лес.

Я переключаюсь на нейтральную передачу, рывком поднимаю ручку тормоза, распахиваю свою дверцу и тоже выпрыгиваю из машины.

– Вернись! – кричу я, захлопнув дверь.

Рика поворачивается.

– Нет!

Я бегу следом за ней.

– Куда, черт побери, ты собралась? У меня дел полно, мне некогда за тобой гоняться!

– Я к папе пойду, – слышится ее ответ. – Домой дойду сама!

– Черта с два. Сядь в проклятую машину и перестань меня бесить.

– Оставь меня в покое!

Кипя от ярости, я останавливаюсь. Кладбище сразу за холмом, однако на улице тьма непроглядная.

Я качаю головой, пятясь назад.

– Ладно! – рявкаю я. – Тогда иди, навести своего отца!

Развернувшись, я торопливо шагаю к «гелендвагену», оставив Рику в лесу, и забираюсь в салон.

Запустив двигатель, еще какое-то время торчу на месте. Там темно. А она одна. К черту. Если ей хочется покапризничать, при чем тут я.

Врубив передачу, срываюсь с места и направляюсь прямо к своему дому. Не заглушив двигатель, выскакиваю наружу и иду к сараю, где нахожу лопату, после чего возвращаюсь обратно.

Сумерки октября приносят с собой морозец, от которого мерзнут уши, хотя каждая клеточка моего тела все еще пылает после этой стычки.

Рика смотрела на меня так же, как смотрит мой отец. Словно я все делаю неправильно.

А я коплю все, что раздирает меня изнутри – злость и необъяснимое желание чего-то. Нечто, скрытое в глубине моей души, хочет заниматься саморазрушением, устраивать беспорядки и делать то, что не посмеют другие.

Я не хочу причинять людям боль, но со временем ощущение, будто я пытаюсь вырваться из своей собственной кожи, становится все сильнее.

Мне нужен хаос.

Я устал ощущать свое бессилие. Я устал от того, что отец меня подавляет.

Сегодня я попытался принять непростое решение. Совершил поступок, который нужно было сделать, но никто бы на это не пошел.

А Рика посмотрела на меня так же, как он. Словно я ненормальный.

Швыряю лопату в багажник и гоню по нашей подъездной дорожке в сторону единственного места, пришедшего на ум.

Собор Святого Килиана.

Остановившись у старой церкви, оставляю фары включенными и, отойдя ближе к деревьям, начинаю рыть яму. У пса не было ошейника, и на поиск его хозяев могло бы уйти много времени, поэтому мне придется его похоронить.

Это единственное место, которое мне нравится, так что логично сделать это тут.

Я выкапываю яму глубиной примерно в полметра, возвращаюсь к багажнику, открываю заднюю дверь и слышу сигнал своего телефона, который лежит на переднем сиденье.