Испорченный - Пенелопа Дуглас

Она бы сказала, что я закалил ее, что я создал монстра, и где-то среди крови, слез, противостояния и боли мы осознали – это и есть любовь. Осознали, что все искры порождают пламя.

Однако Рика забыла одну важную деталь… Наша история началась задолго до той ночи.

Я стою, прислонившись спиной к своему «гелендвагену» и скрестив руки на груди. У меня дел по горло, мне некогда этим заниматься.

Подняв руку, смотрю на мобильник, перечитываю сообщение, которое прислала мама.

Застряла в городе, а Эдвард занят. Заберешь Рику с футбольной тренировки, пожалуйста? В 8 вчера.

Я закатываю глаза и проверяю время на телефоне. Восемь четырнадцать. Черт, где она?

Кай, Уилл и Дэймон уже на вечеринке, а я опаздываю. Почему? Ох, да. Естественно, если тебе исполнилось шестнадцать, и ты наконец-то получил гребаные права, значит, должен играть роль шофера для тринадцатилетки, чья мать не может поднять свою пьяную задницу и забрать ее.

Рика выходит из спорткомплекса, по-прежнему одетая в красно-белую форму и футбольные щитки, и останавливается, увидев меня.

У нее покрасневшие глаза, как будто она плакала. Судя по тому, как она оцепенела, я понимаю, что ей некомфортно.

Рика боится меня.

Я сдерживаю улыбку. Мне даже нравится, что она постоянно ощущает мое присутствие, хотя я никогда и не признаюсь в этом вслух.

– Почему ты за мной приехал? – тихо спрашивает она. Ее волосы собраны в хвост, из которого выбилось несколько прядей.

– Поверь мне, – в моем голосе звучит неприкрытый сарказм. – У меня есть дела поважнее. Залезай.

Развернувшись, я открываю свою дверь и сажусь в машину.

Я завожу мотор и переключаю передачу, словно не собираюсь ее ждать, и вижу, как Рика торопливо огибает капот, открывает пассажирскую дверь и забирается внутрь.

Пристегнув ремень безопасности, она устремляет взгляд на свои колени и молчит.

Рика выглядит расстроенной, и, похоже, дело не во мне.

– Почему ты плачешь? – спрашиваю я, стараясь сделать вид, будто мне все равно, ответит она или нет.

Ее подбородок дрожит. Она кладет руку на шею и касается свежего шрама, оставшегося после аварии, в которой всего пару месяцев назад погиб ее отец.

– Девочки смеялись над моим шрамом, – так же тихо отвечает Рика. Затем она переводит взгляд на меня, в котором плещется боль. – Он действительно настолько уродливый?

Я смотрю на шрам, чувствуя, как во мне закипает злость. Я бы заставил этих девчонок заткнуться. Но я подавляю свои эмоции и пожимаю плечами, притворяясь, будто мне плевать на ее чувства.

– Он большой, – отвечаю я, выезжая со стоянки.

Рика отворачивается. Ее плечи поникают, и она печально опускает голову.

Твою мать, такая сломленная.

То есть, да, она недавно потеряла отца, а ее мать тонет в собственном горе и эгоизме, но каждый раз, когда я вижу Рику, она напоминает перышко, которое унесет малейшим дуновением ветра.

Смирись уже. Слезы тут не помогут.

Она продолжает сидеть молча и кажется такой маленькой по сравнению со мной, ведь мой рост уже практически перевалил за метр восемьдесят. Хоть Рика и не коротышка, но она как будто растаяла и вот-вот совсем исчезнет.

Я качаю головой, вновь проверяя время на телефоне. Проклятье, я опоздал.

Вдруг слышится автомобильный гудок. Я быстро поднимаю взгляд и вижу стремительно приближающиеся ко мне горящие фары.

– Черт! – ору я, ударив по тормозам и дернув руль в сторону.

Рика шумно вздыхает, схватившись за дверь, а я замечаю машину, остановившуюся посреди узкой дороги. Впереди еще один автомобиль. Внезапно вильнув, он уносится прочь. Я резко торможу у обочины, отчего наши тела подаются вперед, натягивая ремни безопасности.

– Господи! – рявкаю я, наблюдая за женщиной, опустившейся на колени прямо на дороге. – Какого черта?

Задние фары второй машины становятся все меньше и меньше. Убедившись, что сзади никого нет, я открываю дверцу, вылезаю наружу и слышу, как хлопает пассажирская дверь.

Я подхожу ближе к разделительной полосе и замечаю, над чем склонилась женщина.

– Поверить не могу, что этот говнюк просто уехал, – негодует она, обернувшись и посмотрев на меня.

На дороге лежит пес, еле живой, скулит и с трудом делает быстрые, поверхностные вдохи. Из его живота течет кровь, я даже внутренности вижу.

Он небольшой, похоже, какая-то разновидность спаниеля. Мне становится тошно, когда я слышу его тяжелое дыхание.

Пес задыхается.

Тот мудак, который умчался отсюда, должно быть, его сбил.

– Может, девочке стоит остаться в машине? – спрашивает женщина, глядя на Рику, стоящую рядом со мной.

Но я даже не смотрю на нее. Почему все так нянчатся с ней? Моя мать, мой отец, Тревор… Из-за этого она только становится слабее.

Дети этой женщины, сидя в машине, зовут ее. Опустив взгляд на пса, вижу, как он дергается и продолжает скулить.

– Вы езжайте, – предлагаю я женщине, кивая в сторону ее машины. – Я попробую найти ветеринара.

Она смотрит на меня, отчасти недоверчиво, отчасти признательно.

– Ты уверен? – уточняет она, взглянув на своих детей.

Я киваю.

– Да, увозите детвору отсюда.

Она поднимается, с сожалением смотрит на собаку. Вижу, как заблестели ее повлажневние ресницы. Потом женщина разворачивается и садится за руль, крикнув мне:

– Спасибо!

Я жду. Когда автомобиль трогается с места, поворачиваюсь к Рике.

– Иди в машину.

– Я не хочу.

Прищурившись, огрызаюсь:

– Сейчас же.

Ее наполненные слезами глаза смотрят на меня в отчаянии, но все же она отворачивается и торопливо отходит к «гелендвагену».

Опустившись на колени, я кладу руку псу на голову, ощущая под пальцами мягкую шерсть, и осторожно его глажу.

Его лапы дергаются, пока он надрывно дышит. От хрипов, доносящихся из горла бедняги, перед глазами у меня все расплывается, а сердце больно бухает в груди.

– Все хорошо, – говорю я тихо, чувствуя, как слеза скатывается по моей щеке.

Беспомощность. Я ненавижу это чувство беспомощности.