Медный всадник - Полина Саймонс

– Помните, если вас будут кормить, ешьте понемногу и медленно. Не глотайте большие куски, иначе будет плохо. Когда привыкнете, сможете есть побольше. А сейчас лучше всего суп. По несколько ложек. Понятно?

Даша взяла его за руку. Он поцеловал ее в лоб:

– До свидания, Дашенька. Надеюсь, скоро увидимся.

– До свидания. Как зовет тебя моя сестра? Шура?

Александр быстро взглянул на Татьяну:

– Да, Шура.

– До свидания, Шура. Я тебя люблю.

Татьяна закрыла глаза, чтобы не видеть всего этого. И закрыла бы уши. Если бы могла.

– Я тоже тебя люблю. Не забывай писать.

Он встал.

– Попрощайся с Таней, – велела Даша. – Или вы уже попрощались?

– До свидания, Таня.

– До свидания, – кивнула она, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Помните, как только доберетесь до Молотова, сразу напишите, – бросил Александр, спускаясь вниз.

– Александр! – с неожиданной силой окликнула Даша. Тот обернулся. – Скажи, давно ты любишь мою сестру?

Александр перевел взгляд с лица Татьяны на Дашу и снова на Татьяну. Открыл было рот, стиснул зубы и судорожно мотнул головой.

– Давно? Признайся? Разве между нами еще могут быть какие-то секреты? Скажи, любимый. Скажи.

– Даша, я никогда не любил твою сестру, – со стоном выдавил Александр. – Никогда. Я люблю тебя. Вспомни, что было между нами.

– Ты сказал, что следующим летом мы, возможно, поженимся, – едва слышно напомнила Даша. – Ты в самом деле этого хочешь?

Александр кивнул:

– Конечно. Я приеду, и мы поженимся. Езжай спокойно.

Он послал Даше воздушный поцелуй и исчез, даже не посмотрев в сторону Татьяны. А она так отчаянно мечтала об одном, последнем взгляде, пусть и в темноте. Но она смогла бы рассмотреть в нем все, что он хотел скрыть. Или все-таки сказал сейчас правду?

Но он даже не обернулся. Она так ничего и не поняла. Только услышала, как он отрекается от нее.

Тент закрыли, грузовик тронулся, и они снова оказались во мраке. Только теперь между тьмой и светом не было Александра. Не было луны. Лишь пулеметная дробь и грохот взрывов вдалеке, на которые Татьяна почти не обращала внимания: так громок был стук ее разрывавшегося сердца. Она зажмурилась, чтобы Даша, лежавшая с открытыми глазами, не смогла поднять голову и увидеть все, что так ясно было написано на лице сестры.

– Таня!

Она не ответила. Нос болел: слизистая пересохла от морозного воздуха. Она принялась дышать ртом.

– Танечка!

– Что, Даша? Тебе плохо?

– Открой глаза, сестричка.

«Не могу и не буду».

– Открой.

Татьяна нехотя приподняла ресницы:

– Даша, я очень устала. Ты всю дорогу дремала. Теперь моя очередь. Я тащила тебя на санках, держала твои ноги, помогла спуститься на лед. Теперь ты опять лежишь на мне, а я всего только хочу прикрыть глаза и чуточку отдохнуть. Договорились?

Даша, не отвечая, с пронзительной ясностью смотрела на сестру. Татьяна ответила спокойным взглядом и закрыла глаза, прислушиваясь к клокотанию в груди Даши.

– И каково это, слышать, что он никогда тебя не любил?

Татьяна едва удержалась, чтобы не застонать от боли.

– А что тут такого? – хрипло выговорила она. – Так и должно быть.

– Почему же ты сжалась, словно он тебя ударил?

– Не пойму, о чем ты, – выдохнула Татьяна.

– Открой глаза.

– Нет.

– Ты безумно любишь его, верно? Как же умудрилась утаить от меня такое? Ты не могла бы любить мужчину сильнее.

«Я не могла бы любить мужчину сильнее».

– Даша, – решительно бросила Татьяна, – тебя я люблю больше.

Она так и не открыла глаз.

– Да ты и не скрывала. Марина была права, я просто слепая курица!

Даша говорила так громко, что голос разносился по всему грузовику. И все это слышали.

– Твоя любовь была заметна любому. Ты даже не спрятала ее в буфет. Просто положила на полку, где каждый мог ее видеть. Точно так же, как я вижу теперь. – Она заплакала и тут же закашлялась. – Но ты была ребенком! Как может ребенок так любить?

«Я выросла, Даша. Стала взрослой где-то между озером Ильмень и началом войны. Ребенок превратился в женщину».

Где-то начался обстрел, свист снарядов сменялся разрывами мин. Но пассажиры грузовика уже ни на что не реагировали. Татьяне показалось странным, что даже ребенок молчит. Молодая женщина, изможденная, с пожелтевшей кожей и чирьями на щеках, прижимала к груди сверток в одеяльце. Ее муж опирался на плечо жены, вернее, не опирался, а валился при каждом толчке. Как бы она ни старалась поднять его, он не мог сидеть сам. Женщина заплакала. Малыш не издал ни звука.

– Вам помочь? – спросила ее Татьяна.

– У вас и своих бед полно! – резко ответила та. – А мой муж очень слаб.

– Ничего страшного, – вмешалась Даша. – Таня, прислони меня к борту. Очень грудь ноет, если все время лежать. Помоги ей…

Татьяна подползла к женщине. Та по-прежнему баюкала ребенка. Татьяна подергала мужчину за плечо, и он неожиданно сполз вниз, как большая тряпичная кукла. Он был закутан в тяжелое пальто, застегнутое на все пуговицы, и обмотан толстым шарфом. Татьяна долго не могла справиться с петлями. Все это время женщина без умолку трещала:

– Он очень плох. А дочка ненамного лучше. Знаете, она родилась в октябре. Не повезло несчастной. А ведь когда я забеременела, мы были на седьмом небе. Наш первенец, представляете? Леонид работал в транспортном отделе горсовета, и того, что получал по карточкам, нам вполне хватало, совсем неплохие нормы, знаете ли, до тех пор, пока ходили трамваи. Потом у него просто не стало работы, и… зачем вы расстегиваете его пальто?

Не дожидаясь ответа, она возбужденно продолжала:

– Меня зовут Надежда. Представляете, когда родилась дочка, молоко так и не пришло. Что я должна была ей давать? От соевого молока у нее начинался ужасный понос, так что пришлось отказаться. А у мужа дистрофия. Слава Богу, нас хотя бы вывезли. Мы так долго ждали этого! Теперь все наладится. В Кобоне, как мне сказали, есть хлеб. Чего бы я не отдала за курицу или горячий суп! Да я бы и конину ела, лишь бы Леня был сыт!

Татьяна отняла два пальца от шеи мужчины, тщательно застегнула каждую пуговицу и поправила шарф. Потом немного отодвинула тело от ног жены и вернулась к Даше. В грузовике вновь воцарилась мертвая тишина, прерываемая только приступами Дашиного кашля. А в ушах Татьяны звучал голос Александра, повторявшего, что он никогда ее не любил.