Бог Монстров - Кери Лэйк

— Что я сделал, чтобы заслужить эту жизнь с тобой?

Этот вопрос вызывает мрачную улыбку на моем лице.

— Иногда я спрашиваю себя. Я часто задаюсь вопросом, убил ли меня Ремус той ночью, и все это сон.

Снова падая на спину, он подсовывает согнутую руку под голову и кончиками пальцев рисует мягкие круги над моем плече, уставившись в потолок.

— У меня тоже были такие мысли. Может быть, это я был по ту сторону тех врат, запертый внутри Калико. И ты для меня просто видение Рая.

— Представь, что мы нашли друг друга в аду нашего мира, здесь, в этом сне. Прямо сейчас. Я перекатываюсь на него, хватаясь за обе стороны его лица, чтобы привлечь его внимание.

— Пообещай мне, что ты не проснешься и не оставишь меня здесь одну.

— Я обещаю. Он поднимает голову, снова прижимаясь своими губами к моим.

— Моя любовь к тебе не имеет границ. Ни в этой жизни, ни в любой другой.

— А если эта несбыточная мечта закончится вместе с нами? Если за ней ничего не будет? Моргание не в состоянии сдержать слезы, до краев наполняющие мои глаза.

— Без детей?

— Мне не нужны дети, чтобы иметь счастливый конец в этой жизни.

— Я люблю тебя, — говорю я ему в губы, мысленно отгоняя мысли о таком ограниченном слове: конец.

— Боже, помоги мне, я безумно влюблена в Альфу.

Он откатывает меня в сторону, заключая в свои объятия.

— В этом мире нет бога, который может спасти тебя сейчас, Талия. Ты принадлежишь к самому дикому из всех.

Когда его губы находят мою шею, я тянусь назад, обхватывая пальцами его затылок.

— Итак, эти альфа-антитела, которые мне ввели … в чем их преимущества?

— Быстрое исцеление. Поцелуй в мое горло, и он поднимает губы к моей челюсти, тень щетины на его лице щекочет мою кожу.

— Быстрые рефлексы. Он облизывает раковину моего уха и прикусывает мочку зубами. — Моя неспособность сопротивляться тебе всякий раз, когда ты входишь в комнату. Конечно, так было всегда…

Я улыбаюсь этому, закрываю глаза, теряясь в удовольствии от его поцелуев.

— Это звучит как твоя слабость.

— Ты понятия не имеешь. Его грубая ладонь скользит вниз к моему животу, и, повинуясь инстинкту, я вырываюсь из своих размышлений, чтобы положить свою руку на его, прежде чем он доберется до моего шрама.

— Не бойся.

— Я не… Я просто чувствую себя … опустошенной.

— То, что я люблю больше всего, все еще внутри тебя. Тысяча шрамов никогда не смогли бы проникнуть так глубоко.

Со слезливой улыбкой я отпускаю его руку, позволяя ему провести ладонью по моему шраму и вниз между моих бедер. При первом прикосновении его пальца я снова закрываю глаза. Но вместо того, чтобы ускользнуть в другое место или уплыть по спокойному морю, я остаюсь прямо здесь, с Титом.

Мой якорь.

Моя мать часто говорила мне, что самая важная роль женщины в этом мире — вынашивать детей, и для некоторых, я верю, это правда. Счастье и завершенность проявляются во всех формах, и я не сомневаюсь в радости создания новой жизни, особенно в таком разоренном мире, как наш. О продолжении в будущем с новыми главами истории и поколениями, которые напишут свои части этой истории.

Для тех из нас, кто лишен такой возможности, чьи истории оборваны либо из-за жестокости, либо по собственному выбору, наши концовки могут быть другими, но они не должны быть менее радостными и счастливыми. Им не обязательно быть совершенными, потому что иногда мир ведет себя не так.

Жизнь по эту сторону стены преподала мне ряд уроков, но, возможно, самый важный из всех — любить и быть любимой. Это единственная роль, которую нам поручено выполнять в наше время на земле. В конце концов, именно сердце ведет нас к цели, придает смелости перед лицом страха и делает нас теми, кто мы есть.

А шрамы? Они просто напоминание о нашей силе.

Эпилог 1

ТИТУС

Сидя у костра, я наблюдаю, как Аттикус поворачивает вертел над пламенем, придавая мясу кролика золотисто-коричневую корочку. Сияющей гордости, написанной на его лице, достаточно, чтобы мне захотелось дать этому самодовольному придурку подзатыльник.

— Ах, посмотри на это, брат. Идеальный. Скажи мне, что это не идеальный оттенок жареного кролика.

— Если тебе нужно погладить свой член, иди и найди свою женщину.

Аттикус хихикает, отпивая глоток ликера из оловянной кружки, и оглядывается туда, где Лилит стоит и разговаривает с одной из женщин из их лагеря. В его глазах появляется новый блеск. Признательность, которой не было раньше.

— Может быть, позже.

— Ты и Лилит. Ты…

— Да. Когда женщина не испытывает ко мне ненависти. Хотя даже когда она испытывает… сохраняет дерьмовый интерес.

Отводя взгляд, он делает еще один большой глоток, затем вытирает струйку жидкости тыльной стороной ладони.

— Ее мать давала мне какую-то дрянь из корня гремучей змеи, которая, по-видимому, уменьшает мои способности к плаванию.

— Работает?

— Пока никаких происшествий. Он дергает подбородком в сторону чего-то позади меня.

— Как Талия держится в эти дни?

Бросив взгляд через мое плечо, я вижу, как Талия болтает с Фрейей, пока пожилая женщина помешивает приготовленное ею растительное лекарство. Талия надеется, что оно поможет ей лучше спать по ночам. Когда ее глаза встречаются с моими, они, кажется, загораются, от ее вида у меня встает во всех нужных местах. Не могу даже взглянуть на эту женщину без того, чтобы мое дыхание не застряло в горле, а желудок не скрутило, как будто я собираюсь встретиться лицом к лицу с чем-то диким и угрожающим. Такая чертовски красивая, что больно.

— Уже лучше.

В течение нескольких недель после того, как Ремус похитил ее, она просыпалась от кошмаров, таких душераздирающих криков, которые вернули меня во времена Калико. По сей день есть вещи, о которых она не хочет говорить, но я тоже никогда не был тем, кто давит. Она просыпается от кошмаров несколько раз в неделю, но стоит только прижать ее к себе, и она снова засыпает. Меня это вполне устраивает, так как я, кажется, тоже крепче сплю рядом с ней.

Ночные кошмары все еще преследуют меня, иногда заставляя просыпаться в холодном поту. Иногда я возвращаюсь в ту темную камеру в Калико, а иногда наблюдаю, как Кадмус прячется от мутаций, запертый в этих туннелях, как мышь в закрытом лабиринте. Меня беспокоит не столько сама смерть, сколько что, если. Что, если паслен не сработал? Что, если он все еще там, внизу? Живой.

— Вот. Что-то ударяет меня по руке, вырывая эти мысли, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Аттикус предлагает нам мясо на вертеле.

— Попробуй это.

Со стоном я выхватываю палку из рук