Полюби дважды - Элизабет Торнтон

— Расскажи нам, Джессика, что такое ты почувствовала, когда Стоун пытался посадить тебя в экипаж?

Она закрыла глаза, вспоминая события той роковой ночи.

— Я посмотрела на экипаж, и волна злобы и ярости нахлынула на меня. Она исходила от этого двухколесного экипажа. Это было предупреждение, — сказала она. — Такое же ощущение появилось у меня, когда мы с Перри осматривали комнаты Родни Стоуна. То же самое я почувствовала сегодня в склепе святой Марты.

— Ты можешь описать точнее, что с тобой происходило? — спокойно попросил Лукас.

Он не глядел на нее, но она чувствовала, как он усилием воли сдерживает проявление любых своих эмоций. Опустив глаза, она опять уставилась на свои поцарапанные руки и поломанные ногти.

— Мне очень трудно объяснить, что со мной творится в такие минуты, — ответила она. — Во мне рождается неприятное ощущение чего-то злобного, нехорошего, что вот-вот хлынет на меня. Оно приходит извне. В сознании возникают образы, я слышу слова, обрывки фраз. — Подняв голову, Джессика посмотрела на Руперта. — Ты был в доме Стоуна и совсем недавно побывал в склепе…

Он кивком головы подтвердил правильность ее слов.

— Я хотел проверить, — сказал он, — не оставил ли чего-нибудь, что могло бы послужить уликой против меня. Я не должен был этого делать, это было крайне неосторожно с моей стороны, но я не ожидал, что кто-то станет интересоваться, куда исчез Родни Стоун.

Джессика поежилась и обхватила плечи руками, чтобы унять озноб.

Лукас, не сводя испытующего взгляда с Руперта, уточнил:

— Полагаю, ты заранее решил избавиться от Родни Стоуна?

Руперт пожал плечами.

— Неужели я мог оставить его в живых? — удивился он. — Он мог бы стать опасен, мог шантажировать меня. Кроме того, Стоун — просто ничтожество, презренное и жалкое. От его смерти общество только выиграло.

Лицо Лукаса оставалось неподвижным, на нем не отражались никакие эмоции. Голосом ровным он возразил:

— Его родственница не согласилась бы с тобой — она любила племянника, оплачивала его долги и пеклась о нем. Однако мне бы хотелось узнать другое: если ты утверждаешь, что Джессика способна читать твои мысли, то каким образом тебе удалось сохранить в тайне то, что ты убил Стоуна?

— Ох, все дело в том, — начал Руперт, — что ее чувства в то время были сильно притуплены, я же был более бдителен. Она не может читать мои мысли по своему желанию.

— Ее чувства были притуплены? — переспросил Лукас.

— Я подмешивал в ее лекарство настойку опия, — пояснил Руперт. — Только так я мог чувствовать себя в безопасности, пока она находилась в моем доме. После того как я избавился от Стоуна, мне приходилось избегать малейшего риска. Я очень устал, можешь мне поверить.

Лукас сжал кулаки. Он вспомнил, как Джессика, выпивая эликсир сестры Долорес, становилась вялой и сонливой. Значит, во время болезни Руперт потчевал ее настойкой опия, чтобы обезопасить себя. Поэтому она чувствовала себя плохо, выглядела уставшей, ее тошнило, и, только покинув Хэйг-хаус, она начала поправляться.

Все опять надолго замолчали, обдумывая слова Руперта.

— Значит, ты сам дал Стоуну приглашение на бал Беллы? — уточнил Лукас, хотя уже давно обо всем догадался.

— Я собственной рукой вписал в карточку его имя, — ответил Руперт, — и это было едва ли не самой глупой ошибкой в моей жизни. Но, как я уже говорил, мне и в голову не пришло, что кто-либо станет разыскивать Стоуна.

— А когда ты понял, что Стоуном интересуются, то собственноручно уничтожил приглашение, — продолжал Лукас.

Руперт только кивнул и наклонил голову.

— Ты также распускал слухи о том, будто Стоун встречался в Челфорде с какой-то женщиной? — спросил Лукас.

— Да, — подтвердил Руперт, который давно ничего не скрывал.

— Ты решил отвести от себя подозрение? — Лукас задал очередной вопрос.

— Да, — кивнул Руперт и улыбнулся.

— Ты хотел, чтобы подозрение пало на Джессику, — уверенно сказал Лукас.

— Разумеется, — ответил Руперт. — Я считал, что, если она обвинит меня в чем-либо, кривотолки помогут мне сохранить лицо — поверят мне, а не ей. И я был на верном пути. Если бы вы не успели задержать меня, я сбросил бы Джессику с обрыва, и вы никогда не заподозрили бы меня в убийстве.

Лукас посмотрел на Джессику и спокойно произнес:

— Ты ошибаешься, Руперт. Я бы поверил Джессике.

Скажи это Лукас в другое время и в другом месте, его слова глубоко взволновали бы Джессику. Сегодня они обожгли ее, словно удар плетью.

Лукас еще мгновение смотрел на жену, а потом перевел взгляд на Руперта Хэйга.

— Мне следовало послушать ее. Она подозревала Стоуна в покушении на нее и хотела узнать, куда он подевался. Она не поверила в его якобы благородные намерения, — сказал Лукас.

Перри, до сих пор сидевший смирно, не выдержал и, кипя от гнева, вскричал:

— Ведь именно Джесс, а не кто другой, постоянно расспрашивала о нем, и если бы не она, мы все давно забыли бы о Стоуне!

Лукас повернулся к жене и поинтересовался:

— Как ты узнала о склепе, Джессика?

Ну вот, опять он сказал «Джессика», хотя всегда называл ее «Джесс». Это могло означать только одно — он сильно в ней разочаровался.

— Этот склеп я однажды увидела во сне, — ответила она медленно, с расстановкой. — Поначалу я думала, что это обычный сон, но вскоре поняла, что это видение передалось мне от… от моего Голоса.

— Я был для нее этим Голосом, — пояснил Руперт. — Голосом, а не человеком. Но вы должны понять положение, в котором оказался я. Она должна была разоблачить меня — это было делом времени.

Адриан вдруг махнул рукой, и этот неожиданный и резкий жест привлек к нему внимание всех присутствующих в библиотеке.

— Что? — удивленно спросил Лукас. — Что ты хочешь сказать?

— Обращаю ваше внимание на то, — заявил Адриан, — что все это предпринималось якобы для того, чтобы сохранить в тайне убийство Вильяма Хэйворда. По крайней мере именно в этом хочет убедить нас Руперт. Однако я вовсе так не думаю. Здесь кроется нечто большее. У нас был договор, и мы условились, что если кого-то из нас обвинят в преступлении, остальные встанут на его защиту. Мы должны были обеспечить алиби друг другу. Джессику высмеяли бы в суде, если бы она обвинила Руперта в убийстве лишь на том основании, что может читать его мысли. Поэтому я утверждаю: здесь кроется нечто большее, о чем мы пока не знаем.

— Ты говоришь так потому, — вознегодовал Руперт, — что она читает не твои мысли. Ты вообще представляешь, как утомительно следить за своими собственными мыслями, переживаниями и любыми эмоциями? Мне, как правило, удавалось не впускать ее в свое сознание, однако постоянно сохранять бдительность невозможно. И в тот первый раз, когда я запаниковал, испугался… — Он внезапно умолк.