Нет имени тебе... - Елена Радецкая

Не помню, как пережила эту ночь. Утром написала Ярику записку в смысле «прости-прощай», помыла посуду, подтерла пол и оставила ключ в тайном месте – под крыльцом. Вот и все.

Я ехала домой. Ключа от квартиры у меня не было. Решила так: если Муза не откроет, буду ждать под дверью, пока мама не придет с работы. Миллион мыслей: а вдруг она не пустит меня домой, а вдруг я сама не смогу там жить…

В округе много всего изменилось. Одни магазины закрылись, другие открылись, дуб в садике перед домом засох и, освободившись от мелких веток, стал изысканно строг и красив, как иероглиф. «Salve» – сказал мне родной дом, а ноги, словно в каждой было по пуду веса, не поднимались по ступенькам. Я уже молилась, чтобы никого не оказалось дома, тогда я сяду на лестнице и буду дремать, пока мать не вернется. Или вообще уйду? А вдруг у матери отпуск и она дома! Я боялась и того, и другого. Я боялась, что Муза умерла…

Позвонила, услышала, как поворачивается замок, вмиг ослабела и зажмурилась. «Мусинька!» – произнес мужской голос имя, которым меня звали в детстве, и в ту же секунду кто-то прижал меня к груди. Может, минуту я пробыла в объятиях, но мне показалось, что длилось это достаточно долго, чтобы осознать, что и голос, и руки, и грудь, к которой я прильнула, – родные. Это был мой родной человек! Какое-то наваждение. Еще некоторое время он, отстранив меня, держал за плечи и всматривался в мое лицо. А я – в его лицо. Это был он: друг, брат, отец, единственный мужчина.

– Кто вы? – спросила я.

– Я – Дмитрий. А вы Маша? – неуверенно спросил он.

Так мы и стояли, уставясь друг на друга. Потом я закрыла дверь. И тут же раздался звонок.

На пороге стояла Муза. Господи, как она похудела и постарела. Задержала на мне взгляд и отвела, она меня не узнала. За Музой стояла мама. А этот человек, Дмитрий, приблизился к Музе, как сомнамбула, взял ее руки в свои и сказал что-то вроде – «Муся, Мусенька». На лице Музы, хранившем все то же отрешенное выражение, появилась легкая гримаса недовольства, и она высвободила свои руки, но он взял ее за плечи и спросил, узнает ли она его, потому что он ее узнал. И снова гримаса неудовольствия и пожатие плечами, чтобы выбраться из его рук.

– Мне больно, – наконец сказала она. – Я хочу лечь.

Нетвердой походкой она направилась в свою комнату, а он за ней.

– Ты надолго? – спросила мама, и я не поняла, мое появление ее волнует или состояние Музы.

– Если не выгонишь…

– Это твой дом, – сказала мама то ли с безразличием, то ли с укором.

Я не ожидала, что она в восторге бросится мне на шею, но, ей-богу, мать показалась мне странной.

Она ушла к себе, а я – в кухню. Чувствовала зверский голод, но не решилась залезть в холодильник. Взяла из хлебницы горбушку, ела, запивая водой из-под крана, и смотрела в окно на знакомую с детства картину. В свою комнату почему-то стремно было идти. Я бы хотела туда вернуться, но все, когда-то любимое и неотъемлемое мое, стало чужим и кануло в «черный квадрат». Как говорил Герман: «Жизнь человеческая – езда в одну сторону». Мне было бы легче, если бы там ничего не осталось от старого: комната оказалась бы пустой и белой. И сквознячок из открытой двери, и колышущиеся нитки с нанизанными строчками стихов, в которых, может быть, и зашифровано все, что будет. И в голове, и в душе у меня царил хаос, но главное, я не могла отделаться от впечатления, которое пережила на груди незнакомого мужчины. Я до сих пор ощущала его тепло. И вдруг мне пришла в голову дикая, невозможная мысль: может быть, это мой настоящий отец? Ну да, иначе почему я сразу почувствовала в нем родного?

Дверь в комнату Музы открыта, она, похоже, спит, а Дмитрий сидит рядом с кроватью, на корточках, вглядывается в ее лицо. И так меня поразила эта картина, что я пошла к матери. Она лежит с потухшим видом.