Не учите меня жить! - Мэриан Кайз

Дэниэл закрыл окна, и шум грозы остался снаружи.

Гром рокотал, ревел и гудел над нами. Дождь лил без остановки, и к пяти часам вечера стало темно, почти как ночью. Комнату изредка озаряли вспышки молний. По стеклам ручьями бежала вода.

— Кажется, лето кончилось, — сказал Дэниэл.

Мне стало грустно, но только на миг.

Я всегда знала, что это не навсегда, и надо жить дальше.

А осень я люблю. Осенью я покупаю новые сапоги.

Наконец гроза исчерпала всю свою силу, и дождь стучал в окна тише и ровнее. Он успокаивал, гипнотизировал, создавал особый уют. Я лежала на диване, укрытая пледом, и блаженствовала от ощущения тепла и безопасности.

Я читала книжку и ела шоколад.

Дэниэл сидел в кресле, грыз печенье, читал газеты и смотрел телевизор, выключив звук.

Кажется, за два часа мы не сказали друг другу ни слова.

Я то и дело вздыхала, ворочалась и бормотала себе под нос: «Ого, вот здорово» или «Обалдеть, лучше просто не скажешь», а Дэниэл улыбался в ответ, но не думаю, что это можно считать разговором.

Общаться нас заставил только голод.

— Дэниэл, я ужасно хочу есть.

— Ну…

— И не говори, что я весь день лопаю шоколад и не могу быть голодной.

— Я и не собирался, — будто бы удивился он. — Я знаю, что с печеньем и конфетами у тебя отношения особые. Хочешь, чтобы я тебя куда-нибудь сводил?

— То есть мне придется вставать с дивана?

— Намек понял. Хочешь пиццы?

Что за человек!

Он открыл ящик одного из своих странных шкафов и достал кипу листовок и брошюрок меню пиццы с доставкой на дом.

— Вот полистай и реши, чего ты хочешь.

— А это обязательно?

— Нет, если не хочешь.

— Но как же я тогда узнаю, что можно заказать?

Дэниэл стал читать мне вслух.

— Корочка мягкая или хрустящая?

— Мягкая.

— Тесто из пшеничной муки или с отрубями?

— Из пшеничной! Отруби — придумают же такую гадость.

— Порция маленькая, средняя, большая?

— Маленькая.

— Ну ладно, тогда средняя.

Когда заказ был сделан, наш разговор прервался.

Мы смотрели телевизор, ели, обменивались репликами. Не могу припомнить, когда я в последний раз испытывала такое счастье.

Я нисколько не преувеличиваю, особенно если учесть, что пару недель подряд всерьез думала о самоубийства.

За вечер два-три раза звонил телефон, но, когда Дэниэл подходил, трубку вешали. Подозреваю, что это была какая-нибудь из сотен его бывших подруг. Мне даже стало неуютно, потому что я вспомнила, как сама вот так звонила мужчинам, которые разбивали сердце мне. Будь у Гаса телефон, я, наверно, проделывала бы это по десять раз в день.

Потом Дэниэл отвез меня домой. Я настояла, чтобы он высадил меня у светофора.

— Нет, — запротестовал он. — Ты промокнешь насквозь.

— Дэниэл, пожалуйста, — взмолилась я. — Боюсь, Карен увидит твою машину.

— И что тут такого?

— Она меня со свету сживет.

— Мы имеем полное право видеться.

— Возможно, — согласилась я. — Но мне с ней еще жить в одной квартире. Ты бы так не храбрился, будь она твоей соседкой.

— Пошли вместе, и я сам с ней разберусь, — пригрозил он.

— Ой, нет! — воскликнула я. — Ни за что на свете. — И добавила уже спокойнее: — Не надо. Я сама с ней поговорю. Так будет лучше.