Осколки наших грез - Кэрри Прай

Осколки наших грез

Глава#0

Он как проклятая шкатулка: изумительная с виду — воплощение чего-то драгоценного, — но в глубине таится зловещий сумрак и никто, кроме глупцов, не решается заглянуть внутрь.

Линия 1. Матвей

Стоило оглянуться назад, чтобы без совести насчитать полсотни разбитых сердец и сравнить их с пылью, но её, ныне пылкое и хронически глупое мерещится мне диамантом на дне бокала с виски.

И погубить не смею, и пригубить нельзя.

– Твоя любовь – как боль и холод. К ней невозможно привыкнуть, – болезненно шепчет она, впиваясь ногтями в ключицу. Ювелирно держит расстояние, а я упрямо сокращаю жалкие сантиметры, всё ещё надеясь на взаимность.

Она дрожит от страха, а я не в силах прогнать тот сладостный дурман, что превращает меня в покорного мальца, когда возлюбленная рядом.

– Надя, – бормочу как в бреду. – Наденька.

Тысячи сладких слов скопились на языке, но я стойко держу каждое. Не намерен давить, не желаю пугать, пусть бессознательно и жадно тянусь к пухлым губам.

– Я должна идти. Прошу, отпусти.

– Не ходи туда. Не ходи, слышишь? – выдаю ревнивый приказ.

– Ты в своём уме? Авдей ждёт меня…

– Да не сдалась ты ему! – гневно прерываю на полуслове. – Пушной индюк только о своих перьях заботится! Не любит он тебя!

Серые глаза любимой наливаются кровью.

– Какая же ты сволочь, Янковский! – с едва заметной силой толкает в грудь, но тут же проглатывает несвойственную ярость и опускает ресницы. – Ничего не выйдет, Матвей. Я люблю его. Всегда буду любить. Я никогда не испытаю к тебе то, что испытываю к нему. Пожалуйста, оставь меня. Ты делаешь только хуже.

Острый кулак просекает фанеру. Пыль клубится в лучах заката и забивается в лёгкие. Я злюсь только на себя и на любовь, что закружила в диком танце. Та, что не пожелала стать партнёршей и оставила в тени на скамье запасных.

Надя смотрит на меня как на безумца, наверняка жалея о знакомстве, ведь чем сильнее ты болен, тем больше желание от тебя избавиться.

– Значит, неугодный и всегда им останусь? – давлюсь горьким смешком и позорно отступаю.

– Зачем ты так? Мы с тобой друзья.

– Я никогда не буду тебе другом, Надя! – снова завожусь по щелчку. – Лепи из меня кого угодно, обманывайся, но я останусь тем, кто желает тебя как девушку. Дай мне этот грёбаный шанс и ты не пожалеешь.

Она замирает, как от невидимой пощёчины.

– Ты просишь меня… Нет, ты действительно безумец. Я встречаюсь с твои другом, Матвей! Где твоя совесть?!

– Смешная ты, – улыбаюсь искренне. – Сама расположилась в центре змеиного гнезда и теперь говоришь мне о совести? Здесь каждый живёт не по чести, но тебя привлекает гнилое царство. Пришло время платить за удовольствие.

Следующее признание даётся мне невероятно легко:

– Я люблю тебя – вот ваш счёт.

Наступает молчание, лишь шум китайского вентилятора разбавляет тишину.

Всё кончено. Ничего не выйдет. До тех пор пока Авдей не перестанет пудрить ей мозги, она в его фальшивой власти.

– Мне пора. Ребята ждут.

Надя спешно собирает вещи и стремится к выходу, но коснувшись туфелькой порога, оборачивается. Ещё не раненная, отчасти сильная и душевно целостная – такой я больше её не застану.

– Научись дружить, прежде чем кричать о чувствах. Ты сильно меня разочаровал. И мне бесконечно жаль, что всё так вышло. Прощай, Матвей.

Она уходит, а я превращаю мебель в щепки, ещё не догадываясь, что отпустил её на казнь. Уже завтра я проснусь другим, во мне не останется ничего человеческого и всё по вине тех, кого принято считать за братьев.

Слово «любовь» смешается с понятием «сатисфакция».

Глава#1

Когда я станцую на ваших костях, помните, я был хорошим малым. Бесовка любовь сделала меня таким – хладнокровным, но чертовски весёлым.

Коттеджный посёлок «Эдем»

Наши дни

Ветхая дверь раскачивалась на петлях под натиском стражей порядка, а я неспешно помешивал чай и гонял едкую мысль, что нельзя быть сволочью наполовину: ты либо честная мразь, либо мразь под толщей птичьего пуха. Ни тот, ни другой вариант не являлся идеальным, но всё же давал свободу выбора. Я предпочёл перчённое второе, оправдавшись любовью, и какое же славное вышло притворство.

– Не ломай комедию, Янковский! Сдавайся! Бежать тебе некуда!

Кипяток слегка обжёг горло и ухнул в желудок, растекаясь по телу приятным теплом. Перед глазами возник перманентный образ матери с её красноречивым: «Печаль делает чай вкуснее, а улыбка – слаще…», но вскоре улетучился, вернув свинцовые оттенки реальности и боль в грудной клетке.

– Открывай, паршивец! И без глупостей там! Стрелять будем!

– Ага, сейчас только шнурки поглажу…

Мне двадцать лет, шесть месяцев. Седьмого не настанет. Здесь, в однокомнатной квартире №366 на окраине элитного городка, будучи загнанным в ловушку зверьком, я впервые решил скоротать время с пользой – удариться в джаз.

Мембрана патефона коснулась пластинки, собрав кудрявую нить, и слащавый голос красотки Монро заполонил комнату. Меня, уже лишённого каких-либо чувств, закружило в танце равнодушия. На секунду стало так спокойно, как бывает в тёплой утробе, либо погребной яме.

Баста, я больше не желаю быть карателем.

– Кончай театр! Все выходы заблокированы! Опомнись! Хуже будет!

Из окон виднелись живописные сады с поющими фонтанами, пафосные террасы, увитые диким виноградом, ночное небо и свобода, что наспех таяла под звуки сирен.

Мне не нравилось это место. Никогда не нравилось. Как и его содержимое.

– Ломаем, парни! Он наверняка уже холодный!

Это был один из тех чёрных дней, когда следует разбить копилку с фортуной, будь я более предусмотрительным, но мнедвадцать лет, шесть месяцев…

Дверная коробка разлетелась на куски. Родные стены перестали быть убежищем, а неизбежность ударила в затылок холодным прикладом.

– Попался, гадёныш!? – злорадно прозвучало где-то сверху. – Попался!

Я должен был сгореть от боли, но ничего не ощутил. Ноги сами подкосились в отрепетированной сцене. Лёжа на сыром полу, я принялся считать пылинки.

– Тебе конец, Янковский! – прорычал мужик, схватив меня за грудки и впечатав в стену. – Доигрался! Теперь купюрой не отмажешься!

– Будь со мной нежным, иначе маме расскажу, –