Плацдарм непокоренных - Богдан Сушинский

Доставив пленного на КП, лейтенант Кремнев устало доложил:

— В ходе операции один немецкий солдат убит, один взят в плен. Наши потери — ефрейтор Арзамасцев».

— Что… «ефрейтор Арзамасцев»? — медленно приподнимался из-за небольшого, из мраморной плиты сооруженного столика Беркут.

— Мы вернулись без него, товарищ капитан.

— Что значит «вернулись без него»? Что это за доклад? Он что убит, ранен, пропал без вести? Куда он девался, этот ваш ефрейтор Арзамасцев? — Пленный унтер-офицер коменданта как будто бы совершенно не интересовал.

— Можно считать, что пропал без вести, — странно как-то взглянул лейтенант на Войтич. — Еще точнее, попросту дезертировал.

— Это вы ее, покровительницу валаамскую, спросите, где ефрейтор, — вмешался Мальчевский, кивая на скромно присевшую в углу, на ящике, в обнимку со своим карабином, Калину Войтич.

— Почему ее?

— В паре прикрывали наш отход, в паре составляли план ефрейторского драпа, — теперь уже нехотя, понимая, что закладывает девушку, объяснил Мальчевский. Было бы намного лучше, если бы капитан сразу же обратился с вопросом к Калине, а не стал бы уточнять у него что да как. — Время такое пошло: вселенский драп ефрейторов. А началось все — с ихнего фюрера.

— Докладываю, — заговорила Войтич, не поднимаясь, — после выполнения задания, то есть выполнения вашего приказа, ефрейтор Арзамасцев вышел из окружения и ушел к своим.

— Что значит «ушел к своим»? А мы для него, и для вас в том числе, кто, чужие?

— То и значит, что за линию фронта.

— Он, видите ли, к «своим» ушел, старший конюх царя Мафусаила! — возмутился Мальчевский. И возмущал его не столько побег Арзамасцева, сколько то, что участие в его судьбе приняла Калина Войтич. — А мы ему действительно кто, воины племени ирокезов?! Мы для него, получается, то же самое, что задрипанные гренадеры Антонеску?!

— Что касается тебя, то на гренадера ты никак не тянешь, — отрубила Калина. — Даже задрипанного.

— Прекратить! — грохнул кулаком по столу Беркут. — Отвечать только на мои вопросы. Вы что, Войтич, знали, что ефрейтор собрался дезертировать?

— Да не дезертировал он, — устало вздохнула Войтич. — Не с фронта ведь, наоборот, на фронт бежал. Разве не ясно?

— Он был бойцом гарнизона и находился в моем подчинении, — отрубил Беркут. — Был приказ держать оборону здесь. Не мой — командира дивизии приказ. Так что это явное дезертирство.

Калина опять раздраженно вздохнула. Беркут повел себя именно так, как и предполагал Арзамасцев: объявил его дезертиром. Калина понимала: если в таком же духе капитан сообщит о его побеге в штаб дивизии, судьбе Арзамасцева не позавидуешь.

— Здесь он находился в окружении. В Каменоречье оказался случайно. Как и вы, капитан. О существовании лично его, ефрейтора Арзамасцева, командир дивизии даже не догадывается. Так вот, случайно оказавшись в тылу врага, ефрейтор решил пробиться к своим, за линию фронта. И давайте замнем эту историю для полной ясности. — Войтич поднялась, пошатываясь от усталости, дошла до полога, которым была завешана выработка и, уже приоткрыв его, предупредила: — Не советую докладывать о дезертирстве.

— Я не нуждаюсь в подобных советах, — окрысился Беркут. Он и сам не понимал, почему вдруг побег Арзамасцева вызвал у него такое раздражение.

Впрочем, капитану с самого начала этой каменореченской эпопеи не хотелось, чтобы ефрейтор оказался в Смерше раньше него, ибо кто знает, какие сведения он начнет излагать особистам-контрразведчикам, а главное, как станет трактовать их. Особенно его умение перевоплощаться в образ германского офицера.

— Не мог он здесь больше, — изменила тактику Калина. — Ну, не тот он человек, который способен ползать по нашим каменореченским подземельям. Он еще нарадоваться не успел тому, что выполз из концлагеря, считай, из могилы.

— Постойте, Войтич. Может, сами вы и спровоцировали его на дезертирство?

Калина блудливо ухмыльнулась и, дунув на одну из двух освещавших выработку «летучих мышей», словно арию куртизанки, фривольно пропела:

— Так оно все и было, комендант, так и было: соблазнила Калина Войтич твоего ефрейтора прощальным поцелуем.

— Значит, здесь он воевать не способен. А пройти десятки километров по тылам врага и преодолеть линию фронта, он окажется способным? Об этом, Войтич, вы подумали, благословляя ефрейтора на дурацкий шаг?!

— По-моему, он даже для кастрации уже не годится, — все так же устало молвила Калина, демонстративно адресуясь при этом к сержанту Мальчевскому. — Как, впрочем, и большинство твоего бессмертного гарнизона, капитан.