Борель. Золото - Петр Петров

Старатели загуляли с вечера. До появления Кости Алданец привез газету и на всю улицу прокричал:

— Ублаготворили, чем ворота запирают!

Бурная, как горные реки в половодье, сборная ватага повела наступление на шинки, на мужицкие хаты, где пахло водкой. Гармоники заскрипели по деревням, как коростели на болоте. Обидой и болью вырывалась из пьяных глоток ядреная похабщина. А в избах, вокруг выставленных на средину столов, закипела ножевая картежная игра.

В унавоженном переулке под оголтелый лай встревоженных собак и рев людей два милиционера барахтались с мертвецки пьяным Ларькой Супостатом, Ветер трепал косматые белесые волосы парня.

— Уйди! Взятку вам! Не смажу, гады! — выкрикивал он, брызжа слюнями.

Алданец лихо подзадоривал:

— Так, Ларька. Не давай. Самим мильтонам охота лакнуть.

Костя рывком оттянул Супостата из круга, но сзади его по-медвежьи облапил Морозов.

— Эй, бригадир разнещастный! — заскулил орловец. — И где же твоя премия? Не, брат, видно, нашей лафы не найдешь ни у Егория храброго, ни у кого другого. Чем мы качнули перед шахтерней? А? Вот как они нам подмогнули.

Темным и жутким, как осенняя ночь в тайге, показался Косте тугодум орловец. А рядом Алданец наставлял окружающую молодежь:

— Нет, братишки, всяк живет на свой живот. Поверили, дурачки, а им и удружили кол в затылок. По мне хоть капитал, хоть социализма — одна масть. На кой волку хата, когда из него самого шубу сошьют какому-нибудь буржую из товарищей.

Костя рванулся, но Морозов удержал его и затащил к себе.

За столам с чернявой вдовой Микитишной, известной старательскому люду своей женской податливостью, сидел захмелевший Хлопушин.

Ларьку развезло. Он тычмя ударился толовой в железную печь и уснул на полу.

Орловец и Хлопушин зажали Костю с двух сторон, сдобная Микитишна подкрошила соленых огурцов. Парень заколебался — обида была велика. Никогда еще он так остро не чувствовал себя обойденным и униженным. И кем? Теми, в дела которых в первый раз в жизни искренне поверил. Костя знал, что теперь нельзя будет не только удержать бригаду, но и показываться на глаза старателям.

— Чекалдыкни, браток, — маслил Хлопушин. — Осади вот стаканчик и живо отдерет от нутра.

— Охаилн нас, и плевать, — говорил орловец.

После первого стакана боль не утихла. Наоборот, Костя почувствовал, как грозной мутью в памяти всплывала вся горечь, накопленная за годы беспризорничества. Он ударил кулаком по столу, на котором загремела посуда.

— Налей монаха!

Из избы вышел, пошатываясь. На краю деревни, будто из-под земли, вырывались голоса. Вспомнил, что устраиваются вечерки. В воспаленном мозгу молотком стукнуло:

«Подраться».

Выписывая ногами зигзаги, он добрался до избы и, расталкивая плечами таких же пьяных старателей, вломился в дверь. От спертого воздуха, тесноты и надсадной песни потолок избы готов был взорваться. При появлении молодого баского приискателя деревенские парни нахмурились, а девки грянули еще оглушительнее.

Играли в «соседи». Парень в красной рубахе щелкал по полу ременным поясом и спрашивал ребят, держащих на коленях разопревших девок.

— Доволен сосед соседкой?

— Доволен…

— Кажи свое удовольствие.

Парень три раза взасос целовал девку. А если был недоволен ею, то менял на другую. «Староста» в красной рубахе вытягивал девку ремнем по спине и отходил «о второй паре.

Костя пробрался в передний угол и сорвал с колен сухощавого веснушчатого парнишки присадистую девку.

Мальчишка загнусил. За него вступился «староста», поднялись с лавок выпившие парни. Девка делала вид, что хочет освободиться и с хохотом кричала:

— Ой, заездили! Ой, дурной лешак!

Веснушчатого парнишку подтолкнул появившийся Алданец:

— Смажь!

Мальчишка замахнулся, но от встречного тумака Кости ударился головой в простенок. По избе рев:

— Наших бить!

— А, шпанка!

— Полосуй, паря… Звали их сюда, сволоту!..

Костя с пеной на губах ринулся на Алданца-подстрекателя, но сзади его ударили по голове бутылкой. Брызги стекла и самогона звонко ударились в низкий потолок, В этот же миг погас свет.

Крепкие кулаки ребят молотилами обрушились на Костину голову.

Его быстро смяли на пол, били каблуками. Но все же, сквозь стук, хрипение и остервенелый мат с улицы расслышал голос Морозова.

Снаружи по окнам ударили тяжелым стягом, и новая волна топота и рева покатилась из опустевшей избы по двору, по всей деревне.