Рубин из короны Витовта - Николай Дмитриев

Когда перед вечером у ворот Сосновца протрубил чей-то рог, трубы на въездной башне не играли, а в замке царила тишина. Воротная стража быстро перекинулась несколькими словами с приезжими и беспрепятственно пропустила обычный дормез, который в сопровождении десятка воинов въехал во двор.

Случилось так, что позднего гостя встретил сам каштелян Шомоши, который, стоя у ворот, обсуждал с пани Беатой насущные дела. Однако, когда к большому удивлению обоих, из открывшейся дверцы дормеза вылез сам архиепископ Олесницкий, Шомоши бросился к нему:

– Ваша милость, я сейчас…

– Нет-нет, не надо лишнего шума… – Гость натянул поглубже капюшон плаща и попросил: – Лучше проведите меня к хозяину…

Пока удивлённый каштелян занимался размещением новоприбывших, пани Беата провела архиепископа до покоев, где его встретил встревоженный неожиданным визитом гетман и, вопросительно глядя на Олесницкого, приветствовал гостя:

– Какая радость, ваша милость, какая радость…

– А я к вам, пане коронный гетман… – Олесницкий откинул капюшон, снял плащ и только после того, как пани Беата убежала по своим делам, сообщил: – Пане гетман, у меня неприятные вести. Король Владислав решил ехать в Вильно. По приглашению князя Витовта. Там-таки должно начаться коронование, а они братья, и наш Ягайло – всего лишь человек, да к тому же слишком занят собственной персоной…

– А разве другие чем-то отличаются? – пожал плечами гетман и перешёл к делу: – Это очень хорошо, ваша милость, что вы приехали, потому как я уже собирался послать за вами…

– Случилось ещё что-то непредвиденное? – по одной интонации догадался Олесницкий.

– Частично… – с короткой усмешкой успокоил архиепископа гетман. – Я узнал, что цесарь якобы из-за гуситской угрозы отказался ехать в Троки, а вот корону Витовту решил отослать…

Они переглянулись, и хозяин, прислушиваясь к суматохе, поднятой в доме, предложил Олесницкому:

– Ваша милость, тут уже пани Беата начала хлопотать, так что лучше перейдём в другое место, потише…

Предложение было принято, и они прошли коридором к небольшому покою, где Олесницкий, который ни разу здесь не был, начал всё удивлённо рассматривать. На дворе уже смеркалось, в комнате было темновато, но ещё была возможность увидеть и полки с книгами у стены, и огромный стол посередине, на котором лежал большой раскрашенный лист.

Олесницкий ещё не успел толком осмотреться, как дверь раскрылась, и к ним со свечой в руках зашла пани Беата.

– Я прошу простить, но нужно ещё время, чтобы приготовить ужин…

– Ничего, мы пока тут поговорим, – успокоил её хозяин.

Потом гетман взял у Беаты свечку и, пока она выходила, успел зажечь четыре больших канделябра, на пять рожков каждый, стоявших вокруг стола. В комнате сразу стало намного светлее, и гетман жестом пригласил Олесницкого подойти ближе. Архиепископ приблизился и, разглядев при свете лежаший на столе лист, не сумел крыть своего удивления:

– Это что, карта?.. Такая большая?

Карта и впрямь выглядела роскошно. С одной стороны, ближе к краю, светло-зелёной краской были обозначены польские земли, дальше, вплотную к ним, гораздо больше места занимала окрашенная в светло-коричневые тона двух оттенков литовско-руська территория, а уже за нею, на розоватом фоне другого края карты, чётко выделялась грозная надпись «Tartaria».

На этом цветном пространстве маленькие замки обозначали города, голубые полоски – реки, а чёрные – основные пути. Из других обозначений бросался в глаза, расположенный возле надписи «Dzike Polie»[190]рисунок орла на щите с короной вверху, причём левее от него был изображён шляхтич в латах, а правее – пленный татарин. И ещё – назначение обоих морских портов, принадлежавших Литве, подчёркивали мастерски нарисованные византийский дромон и ганзейский когг.

Олесницкий наклонился пониже, придирчиво рассмотрел все обозначения и ткнул пальцем в карту.

– Обратите внимание: вот тут, в Силезии, уже год бесчинствуют гуситы. Говорят, у этих еретиков есть даже какие-то очень грозные «вагены»…