Дьявол против кардинала - Екатерина Глаголева

Сен-Симон хотел было что-то сказать, но удержался.

— Если я могу себе позволить невинные забавы, я должен уметь владеть собой и не переступать черты, за которой они становятся преступлением, — глухо продолжал Людовик, ударив стиснутым кулаком по оконной раме. — Усвойте же этот урок. На сей раз я прощаю вам вашу неосторожность, но в следующий раз — не прощу.

Сен-Симон низко поклонился и вышел. Король велел пригласить венецианского посланника, с утра дожидавшегося в приемной.

Людовик не оставлял попыток примирить своих родных с кардиналом, обратившись за посредническими услугами к своему духовнику отцу Сюффрену и к папскому нунцию. Мария Медичи согласилась присутствовать на заседаниях Совета, однако не заговаривала с Ришелье и даже не смотрела в его сторону. Она потребовала освободить Марильяков, Людовик — вернуть ко двору родственниц Ришелье. Получив решительный отказ, король вновь заговорил об «испанском заговоре» и изгнал из свиты Анны Австрийской с десяток еще остававшихся там испанок, включая десятилетнюю девочку, дочку ее камеристки, с которой Анна отводила душу в разговорах на кастильском наречии. Испанский посол маркиз де Мирабель, прежде имевший свободный доступ в Лувр, теперь должен был испрашивать аудиенции, как и другие посланники.

В знак протеста обе королевы отказались присутствовать на комедии, которую давали у короля, и их отсутствие всем бросилось в глаза. В отместку Людовик, не предупредив их, уехал на охоту и взял с собой Ришелье.

«Что ж, старший для меня потерян, но младший никуда не денется», — философски рассудила Мария. Вся ее надежда была теперь на Гастона, ее любимчика: он должен проявить характер и, если потребуется, силой заставить старшего брата уважать их мать. Чтобы пробудить в нем мужество и благородство, Мария пообещала ему драгоценности его покойной супруги, которые хитрым образом сумела присвоить.

Тридцатого января 1631 года Гастон, в сопровождении свиты из двух десятков дворян, явился во дворец кардинала на улицу Сент-Оноре. Решительной походкой, шурша складками плаща и стуча каблуками, он проследовал прямо в кабинет. Ришелье, сидевший в кресле и что-то диктовавший секретарю, поспешно поднялся ему навстречу.

— Я собирался любить вас и служить вам, как обещал шестого декабря, но теперь я не считаю себя связанным словом, поскольку вы не выполнили своих обещаний моим друзьям, — с порога заявил Гастон, лихо тряхнув пером на берете.

«Друзья» — Пюилоран и Ле-Куанье — гордо выпятили подбородки, выглядывая из-за его плеча. Ришелье успокоился: к такому разговору он был готов. Кардинал пытался задобрить Гастона, чтобы привлечь его на свою сторону, а тот заботился о своих фаворитах. Пюилоран запросил сто пятьдесят тысяч ливров и герцогский титул, Ле-Куанье — кардинальскую шапку. Ришелье с легкостью согласился и на то, и на другое, зная, что титул должен даровать Совет, а кардинальский сан — Рим, который ни за что на это не пойдет, поскольку против Ле-Куанье велась тяжба о признании брака и отцовства. Теперь он стал объяснять все это принцу, напирая на то, что деньги Пюилоран все-таки получил.

— Нет, все — или ничего! — надменно оборвал его Гастон. — Вы бесчестный человек и не рассчитывайте на мою дружбу! Я не стану другом безродному выскочке, который забылся настолько, что внес разлад в королевскую семью, стал преследователем своей благодетельницы, очерняя ее перед королем, а со мной ведет себя столь нагло, что только сан священника защищает его от немедленной расправы!

Выкрикнув эту угрозу, Гастон развернулся и вышел, не дав кардиналу сказать и слова в свое оправдание. В тот же день, не дожидаясь, пока Ришелье нажалуется королю и тот примет меры, он уехал в Орлеан.

Ришелье опустился в кресло и сжал пальцами виски. За него — только король, против — королева-мать, Гастон и Анна Австрийская. Нужно было срочно что-то предпринять, чтобы уравновесить чаши весов. Кардинал быстро собрался и поехал в Лувр. Вскоре он уже излагал Людовику в обтекаемых выражениях веские доводы в пользу того, чтобы вернуть ко двору герцогиню де Шеврез.