Ярость - Уилбур Смит

Легкие его готовы ревом заполнить небо,

Дыхание его горячо, как кузнечный горн,

Глаза желты, как полная луна,

И полны алчности к человеческой плоти…

Шаса слушал, скрывая улыбку, и потом хлопал так же громко, как все остальные. После завтрака пошли смотреть, как в тени обрабатывают растянутую и закрепленную колышками львиную шкуру: соскребают желтый подкожный жир и натирают солью и квасцами.

– А я все равно считаю, что он умер от разрыва сердца.

Шон больше не мог сдерживать зависть, и Гарри яростно набросился на него:

– Все знают, какой ты умник! Когда подстрелишь своего первого льва, можешь прийти ко мне и поговорить, герой кверху дырой! Тебя хватает только на несколько дряхлых импал!

Во время этой длинной гневной речи Гарри ни разу не запнулся и не заикнулся. Шаса впервые видел, чтобы младший сын взбунтовался против привычных издевок Шона, и ждал, что Шон попытается вернуть себе власть. Несколько секунд царило равновесие. Шаса видел, что Шон прикидывает, дернуть ли Гарри за волосы или ткнуть локтем в ребра. Он видел также, что Гарри к этому готов: кулаки сжаты, губы вытянулись в бледную решительную линию. Неожиданно Шон пленительно улыбнулся.

– Я просто шучу, – небрежно сказал он и повернулся, разглядывая крошечное пулевое отверстие в черепе. – Ух ты! Прямо между глаз!

Это было предложение мира.

Гарри глядел удивленно и неуверенно. Впервые он заставил Шона отступить и еще не был готов оценить свое достижение.

Шаса подошел и положил руку ему на плечи.

– Знаешь, что я сделаю, герой? Я укреплю эту голову, с глазами и всем остальным, на стене твоей комнаты, – сказал он.

Впервые Шаса заметил на плечах и предплечье Гарри упругие мышцы. Он всегда считал его хлюпиком. Похоже, он никогда раньше по-настоящему не видел своего ребенка.

* * *

Потом все неожиданно кончилось, слуги укладывали в грузовики палатки и постели, и впереди замаячила ужасная перспектива отъезда в Вельтевреден. Во время долгого возвращения на шахту Х’ани Шаса пытался поддерживать в сыновьях бодрость рассказами и песнями, но с каждой милей мальчики все больше унывали.

В последний день, когда впереди на горизонте показались отделенные от земли мерцающим тепловым миражом холмы, которые бушмены называли «Местом всей жизни», Шаса спросил:

– Джентльмены, вы решили, что собираетесь делать, когда окончите школу? – Это была скорее попытка подбодрить их, чем серьезный вопрос. – Как ты, Шон?

– Я хочу делать то, что мы делали здесь. Стать охотником, охотником на слонов, как прадедушка Шон.

– Отлично! – согласился Шаса. – Единственная проблема, какую я вижу: ты опоздал на шестьдесят лет.

– Что ж, – сказал Шон. – Тогда я стану военным. Мне нравится стрелять по всем.

Тень скользнула во взгляде Шасы, и он посмотрел на Майкла.

– А ты, Майки?

– Я хочу стать писателем. Работать репортером в газете, а в свободное время писать стихи и большие книги.

– Умрешь с голоду, Майки, – рассмеялся Шаса и повернулся к Гарри, который опирался на спинку сиденья водителя.

– А как ты, герой?

– Я буду делать то, что ты, папа.

– А что я делаю? – с интересом спросил Шаса.

– Ты председатель «Горно-финансовой компании Кортни», и ты всем говоришь, что они должны делать. Вот кем я когда-нибудь стану – председателем «Компании Кортни».

Шаса перестал улыбаться и несколько мгновений молча изучал решительное лицо сына. Потом легко сказал:

– Что ж, выходит, нам с тобой предстоит содержать охотника на слонов и поэта.

И он провел рукой по уже взъерошенным волосам Гарри. Ему больше не требовалось усилий, чтобы приласкать своего гадкого утенка.

* * *

Они с песней шли по травянистым равнинам Зулуленда, и было их сто человек. Все из «буйволов», Хендрик Табака лично отбирал их для этого почетного караула. Это были лучшие, и все были одеты в племенные костюмы с перьями, мехами, капюшонами из шкур обезьян и юбочками из коровьих хвостов. С собой они несли только дубинки: племенные традиции строго запрещали использовать в такой день какое бы то ни было металлическое оружие.

Во главе колонны шли Мозес Гама и Хендрик Табака. По такому случаю они тоже отказались от европейских костюмов, но из всех «буйволов» одни шли в шкурах леопарда, что было их правом по рождению. В полумиле за ними поднимали пыль стада скота. Это гнали lobola – выкуп за невесту, двести голов лучшего скота, как договорились. Все пастухи были сыновьями воинов; они проехали триста миль из Витватерсранда в вагонах для скота вместе со своими подопечными. Пастухами командовали Веллингтон и Рейли Табака; на железнодорожной станции Ледибург они выгрузили скот. Как их отец, они отказались от европейской одежды и были в набедренных повязках и вооружены дубинками; они пели и плясали, не позволяя животным разбегаться, оба возбужденные, в полной мере сознающие важность порученного им задания.

Перед ними за небольшим городом Ледибург поднимался высокий откос. Его склоны покрывал густой лес черной акации, и все это была земля Кортни; сюда с холмов падал водопад, окутанный в солнечный день облаком брызг. Все эти десять тысяч акров принадлежали леди Анне Кортни как наследство сэра Гаррика Кортни, и Буре Андерс, дочери генерала Шона Кортни. Однако за водопадом раскинулись сто акров лучшей земли, оставленных по завещанию генералом Шоном Кортни Сангане Динизулу, потому что он, как и его отец Мбежане Динизулу, верно и преданно служил семье.

Дорога множеством поворотов спускалась с откоса. Когда Мозес Гама заслонил глаза и посмотрел вперед, он увидел, что им навстречу движется другой отряд воинов. Их было гораздо больше, не менее пятисот. Как и отряд Мозеса, все они были в одежде своего племени, с султанами из перьев и меха на головах и с военными погремушками на руках и ногах. Оба отряда остановились у подножия откоса и смотрели друг на друга с расстояния в сто шагов, хотя продолжали петь, топать и размахивать оружием.

У всех зулусов были одинаковые щиты, покрытые пятнистой белой и шоколадно-коричневой коровьей шкурой, а на лбу у воинов, державших эти щиты, – полоски такой же кожи; их юбочки и султаны были из белоснежных коровьих хвостов. Выглядели зулусы воинственно и грозно – сплошь рослые мужчины с телами, блестевшими на солнце от пота, глаза их покраснели от пыли и возбуждения, а также от множества горшков с пивом, которые они успели осушить.

Глядя на них, Мозес чувствовал нервный холодок того ужаса, который на протяжении двухсот лет эти люди внушали остальным племенам Африки, и, чтобы подавить его, пел и топал так же громко, как окружавшие его «буйволы». В день своей свадьбы Мозес Гама отринул все манеры и обычаи запада и легко вернулся к своим африканским корням, его сердце билось в унисон с пульсом этого жестокого материка.