Кодекс чести - Сергей Шхиян

Поблуждав по второстепенным улочкам, мы опять выехали на Невский проспект, а оттуда свернули на Садовую улицу, в конце которой Антон Иванович снимал квартиру. Садовая была застроена невзрачными разнокалиберными домишками и утопала в садах.

Предок квартировал во флигельке, стоящем в глубине заросшего лопухами двора. Домик, крошечный сам по себе, был еще разделен на две половины с разными входами. В одной половине жил Антон Иванович, в другой, чуть большей, многодетный чиновник с толстой, круглолицей супругой.

Квартира Антона Ивановича состояла из холодных сеней и двух комнатенок по десять-двенадцать квадратных метров каждая. Когда вся наша компания ввалилась в помещение, в нем стало тесно, как в купе поезда.

Предок казался немного смущенным непрезентабельностью своего жилья и скрывал это за суетливым гостеприимством. Похоже было, что свалившееся на него «богатство» только добавило ему хлопот. Даже в пустынном хозяйском дворе пристроить большую старомодную карету, коляску, подводы и лошадей кучерам удалось с трудом. Они заполнили весь двор, и недовольный домовладелец несколько раз демонстративно прошелся около флигелька, неодобрительно рассматривая новое имущество жильца.

— Вот ведь язва, — огорченно сказал Антон Иванович. — Сейчас заявится, начнет разводить турусы на колесах.

Он знал своего хозяина и не ошибся. После очередного обхода загроможденного владения, тучный хозяин предстал перед нами во всём своем грозном облике.

— Антон Иванович, это что же такое творится! Кареты, табун лошадей! Ежели вы такой состоятельный человек, то и за постой надобно платить соответственно.

— Помилуйте, Модест Архипович, — заискивающе ответил квартиросъемщик, — мы только приехали, разбираемся. Как смогу, подойду к вашей милости. Что за спех, али мы не свои люди, не разочтемся? Вот и братец мой двоюродный приехали, позвольте отрекомендовать, известнейший лекарь, вхож в первейшие дома.

Хозяин без интереса глянул на меня и слегка поклонился.

— Я ничего противу ваших сродственников не имею, почтенный Антон Иванович, однако рассудите по справедливости, негоже приводить табун лошадей в семейный дом, когда снимаешь всего полфлигеля.

— А нет ли у вас Модест Архипович каретного сарая и конюшни? — перебил я излияния домохозяина.

— Как не быть, — ответил он. — Не то чтобы хоромы какие или специально, но за отдельную плату оченно можно постараться и предоставить для удовольствия, ежели господа благородные и с понятием.

— Это оченно разумно, особливо ежели при артикуле и параграфе и по уложению от Высочайшего Изволения, а токмо же во избежание и на законном основании, как вы изволили ответствовать, как персона и по умолчанию, — значительным голосом и без тени улыбки на лице, понес я несусветный вздор, весьма строго глядя на опешившего Модеста Архиповича.

— Уильяма Шекспира и Антония Страдивари изволите знать? — продолжил я наезжать на корыстолюбивого толстяка.

— Никак нет-с, — почтительно ответил он.

— А Петра Ивановича Добчинского?

— Не имею чести-с,

— Плохо. Государь знает, а вы не знаете! За такое не похвалят!

— Виноват-с, — убитым голосом покаялся Модест Архипович.

— Может быть, вы знаете хотя бы судью Ляпкина-Тяпкина?

— Милостивый государь, помилуйте сироту, не погубите, не знаю я судью, я отец семейства и со всем моим почтением…

— Ну, ладно, иди, братец, устраивай лошадей и не забудь распорядиться овса им задать, а я посмотрю, что для тебя можно сделать.

Хозяин вымучено улыбнулся и поспешно удалился. Антон Иванович, глядевший на меня во все глаза во время нашего загадочного диалога, прыснул:

— Где это ты, внучек, таким словам научился и чего это за ахинея была?

— Не ахинея, а околесица, — поправил я. — А научился в священном писании. Помнишь, как начинается Библия? «Сначала было слово, и слово было у Бога».

— Ну, ну, не кощунствуй, пожалуйста. Тем более что так начинается не Библия, а Евангелие от Иоанна. Только причем тут Писание и бедный Модест Архипович?

— Всё очень просто, — охотно пояснил я, — для твоего Модеста, как для большинства людей, слово в чем-то священно. Обрати внимание, как он изъясняется: мутно и замысловато. Так вот, для него всякий, кто говорит еще непонятнее, чем он, да еще с казенными словами, — начальник. А начальства у нас все бояться, так как неизвестно, какую пакость оно может сделать, тем более непонятно, за что и как

— А кто такие, которых ты называл?

— Один великий драматург, другой скрипичный мастер, а прочие — герои пиесы.

— Не слышал. А что за пиеса?

— «Ревизор» Николая Гоголя. Она пока не написана, автор еще только через несколько лет родится.

— Эка у тебя получается, все умные люди еще не родились.

— Пушкин-то родился, ты сам его видел.

— Только что Пушкин.

— Ты, Антон, не комплексуй за свое время.

— Чего не… делай?

— Не переживай, говорю, за свое время. У вас есть Иван Андреевич Крылов, Гаврила Державин, Фонвизин, а скоро гениев целая куча появится. Литературными талантами Россия в следующем веке весь мир обскачет.

— А что за Крылов такой? Наш родственник?

— Вряд ли. Впрочем, не знаю. Он библиотекарем служит, только не помню где, в Москве или Питере. Крылов пока мало известен, сейчас он пишет стихотворные комедии, которые ему не очень удаются, а как найдет свой жанр, басни, сразу в школьные учебники угодит. Мне кажется, что талантливому человеку важно совпасть со временем, когда он может быть востребован. Как говорится: «главное родиться не гением, а главное родиться вовремя». В мое время подсчитали, что на каждые пятьдесят тысяч детей рождается один гений, а реализуется один на сто миллионов. Остальные по разным причинам не могут добиться востребования. Представь, что в крепостной семье в имении самодура-помещика родился такой одаренный ребенок. Что с ним станет?

— Ну, ты, брат, загнул. Чего бы в крестьянской семье такому уникуму нарождаться? Что, дворянских мало?

— А у каких дворян гениальные дети должны рождаться, у столбовых, служивых или титулованных?

— У любых, дворянин — они есть дворянин.

— Это ты так считаешь, потому что сам не из родовитых, а Рюриковичи или Гедиминовичи по-другому признаку знатность различают. Так что забудь, что ты махровый крепостник и учти, что все люди равны при рождении. Так написано в Декларации прав человека. Ее примут уже всего через сто пятьдесят лет. Правда, в России ее текст решатся опубликовать еще лет через сорок.

— Не нравится мне, Алексей, что ты всё время на Россию наезжаешь, — недовольно сказал предок. — И чего ты смеешься?

— Где это ты словечко «наезжать» подцепил?