Каллиграф - Эдвард Докс

Аудитория вскакивает на ноги, в порыве изумления воздевает руки, яростно аплодирует.

– Но, дамы… дамы и господа, прошу вас… нет… нет… (Я поднимаю руки и жестом призываю их сесть.) Позвольте мне сказать: она – это ничто… ничто, говорю вам… ничто по сравнению с мистером Филиппом Фелтоном!

Некоторые слушатели опираются на спинки кресел, собираясь снова сесть. Другие продолжают стоять, вытянув шеи и напряженно глядя на сцену.

– Вот человек поистине глубоко заблуждающийся. Заверяю вас: он считает себя чрезвычайно важной персоной, влиятельным, думающим, остроумным и одаренным человеком… да, пожалуй, даже талантливым. Более того, он видит себя джентльменом достойным любой леди. Он одет в соответствии с последними веяниями моды… – (Смешки в зале.) – У него стильная прическа, его ботинки изящны но в меру демократичны. То, что он читает, – легкая литература, но это всегда au courant ^[79], то же самое можно сказать и о музыке, которую он слушает. Да, он считает себя надежным другом, записным остряком, первым среди равных, он гордится собой, когда возвращается в родной город. Он успешен, состоятелен, обаятелен, полон идей и готов давать окружающим мудрые советы. Дамы и господа, мистер Филипп Фелтон искренне полагает, что он советник… правительства Великобритании. – (Смех в зале.) – ПО ДЕЛАМ ЕВРОПЫ!

В аудитории вскрики, вздохи, шарканье ног, многие на грани истерики. Я тоже не смогу сдержать улыбку.

– Но спросите его, пожалуйста, спросите его, прочитал ли он хотя бы абзац на каком-либо языке, кроме своего собственного? Сможет ли он узнать Гете, Данте или Мольера, если бы один из них или все вместе заявились к нему, в его холостяцкую квартиру в Кларкенуэлле, прихватив с собой немного пармиджано к его передержанному феттучини? Боюсь, что нет. Но вероятно – я слышу ваше милосердное предположение – вероятно, избранная им область европейской ойкумены – это музыка: мудрый Вивальди, святой Монтеверди, прекрасный Моцарт, разбивающий сердца Бетховен, величественный Бах? И снова нет – уверяю вас, дамы и господа, он не сможет распознать ни одной мелодии. Но, может быть, он любит живопись: Рафаэля, да Винчи, Вермеера, Рубенса, Гейнсборо? Нет, совсем нет. Битва идей? Может, философия поддерживала его на тернистом пути к столь ответственному посту; может, долгая беседа Европы с самой собой вдохновляет его одинокими ночами, когда он размышляет о судьбах народов? Нет, дамы и господа, он не знаком с философией. Ну, может быть, он хотя бы влюблен в историю – войны, тайные альянсы, заносчивые короли, железные королевы? Увы, нет, он понятия об этом не имеет. А что же великие реки: Рейн, Дунай, Луара? Нет. Или архитектура: palazzi ^[80], замки, соборы? Нет. Вина? Нет. Еда… (Ну хотя бы еда, уж в этом-то он точно разбирается, – воскликнете вы.) Нет. Нет, нет и нет. И еще раз нет. – (Потрясенная тишина.)

– Дамы и господа, несмотря на то, что этот человек говорит и ходит, и вокруг него существует подобие жизни, тем не менее я скажу вам следующее: голова у него пустая, уши глухи, глаза слепы, сердце закрыто, а душа мертва. А платформа, на которой он строит свои особые советы для Европы, его особые советы по поводу величайшей в мире части света… его платформа не содержит в себе ничего большего, чем его пристрастие к ложноитальянскому кофе и псевдофранцузскому вину.

Дамы и господа, мы в большой опасности: даже сейчас, когда все мы окаменели и буквально парализованы ужасом, мы готовы передать будущее в руки таких людей.

Аудитория встает разом, в едином порыве, сперва все в смятении, но постепенно возникают аплодисменты, они нарастают и…

– Как у тебя дела, Джаспер? – голос Мадлен внезапно раздается прямо у моего уха.

Я прокашлялся:

– Почти закончил.

– Оставь это, пойдем за стол. Я достала еще одну бутылку, и мы можем ее прикончить, а еще есть немножко сыра.

Итак, бисквиты и сыр, парочка тюремщиков-близнецов, с важным видом расхаживают среди нас, и я понимаю, что не смогу вежливо откланяться, пока с ними не будет покончено.

Я, правда, не знаю, как пережил остаток вечера. Я отчаянно боролся, пытаясь не утонуть в болоте бесконечного разговора, – мысли и чувства мои были подвешены в рюкзаке, высоко над головами, чтобы уберечь их от чужих лап, – а они то смеялись, то шутили. Но опасность угрожала мне со всех сторон: Фил вел себя так, словно я был его закадычным другом; Рейчел, чьи бесчисленные скрытые тревоги постепенно всплывали на поверхность по мере того как она пьянела (словно мусор в затопленной канаве), все с большим пылом отрицала существование этих тревог и осыпала меня вопросами, на которые невозможно было ответить хоть немного честно поскольку это повергло бы ее в шок; и сама Мадлен которая все время тайком подавала мне знаки, привлекая внимание к замечаниям и жестам Фила, чтобы я не забыл принять их в расчет, когда буду решать, есть ли у нее шансы на успех с ним. Ее шансы с ним!

На мой взгляд (брошенный из глубокой, заполненной слезами ямы), главный вопрос состоял вот в чем: если это жизнь, как могла ее выносить Мадлен? Проницательная, привлекательная, невероятно много повидавшая, определенно не дура – как она к этому приспособилась? Как она могла это выдерживать? Вероятно, думал я, вся проблема во мне. Вероятно, мне надо последовать совету Уильяма и уйти в изгнание. Вероятно, моя взрослая жизнь была одним сплошным процессом психологической адаптации – я был готов признать это. Но ведь не одинок же я в этом мире: так называемые рекламщики действительно являются самыми главными мошенниками из всех живущих на свете людей; цены на недвижимость действительно наименее интересная тема для разговора из всех, доступных человечеству; и уж совершенно определенно, что телевизионные шоу типа «Фабрики Звезд» – отвратительное дерьмо, сам факт существования которого глубоко оскорбителен. Без сомнения, где-то там, совершенно забытая, истина все еще существует, на уединенной горной вершине, среди скал, высоко в тумане?

И все же я дождался окончания этого вечера – а вместе с ним и того, что я тогда ошибочно принял за тонкую нить надежды.

Фил обратился ко мне:

– По-моему, ты перегибаешь палку, приятель. Нельзя же убивать людей только за то, что они не разделяют твоих вкусов в музыке.

Но за меня ответила Мадлен:

– Джаспер не очень-то склонен к уступкам, когда речь идет об искусстве, но я собираюсь расширить его горизонты. Ой, кстати, помнишь, я говорила тебе о джаз-банде? В «Шепердс Буш». Они выступают в этот четверг. Так ты пойдешь, Джаспер?

– Да. Думаю, да. То есть…

– У меня на тот день назначен обед, но мы можем встретиться в клубе или где-то рядом с ним. – Она улыбнулась убийственной улыбкой, обращенной к Филу. – И кто знает, может быть, скоро ты начнешь ходить со мной к Филу на Олд-стрит.

Он ответил ей улыбкой: