Викинг. Побратимы Меча - Тим Северин

— А ты не пытался объяснить людям, как это вышло, когда они узнали об этом? — спросил я.

— А что толку — свидетелей-то не было. А человек так или иначе умер, и убил его я, — сказал Греттир. — Да и не по нутру мне обращать внимание на мнения остальных. Я не ищу ни их одобрения, ни презрения. Важно только, какую славу оставлю я в потомках.

Он говорил так открыто и убежденно, что я почувствовал — он признает связь между нами, дружество, которому положило начало совместное ограбление кургана. Мое предчувствие оправдалось, одного лишь не удалось мне разглядеть — того, что Греттир несет в себе свою собственную гибель.

Мореходы сочли Греттира опрометчивым дурнем, потревожившим дух умершего. Всю дорогу они шептались между собой, что его дурость навлечет несчастье на всех. Среди нас была пара христиан — так они чурались от дурного глаза крестным знамением. Их опасения подтвердились, когда мы вернулись туда, где оставили наш корабль. Пока мы ходили, порыв ветра сорвал судно с якоря и развернул бортом к берегу. Якорь не выдержал, и корабль бросило на скалы. Когда мы вернулись, оно лежало на боку, морская волна перехлестывала через борт. Обшивка оказалась повреждена настолько, что кормчий решил, что придется бросить судно и пуститься в Нидарос пешком, унеся на себе самое ценные из наших товаров. Ничего иного не оставалось, как только добраться вброд по мелководью и спасти, что можно. Я заметил, что корабельщики стараются держаться подальше от Греттира. Они обвиняли его в этом несчастье и считали, что на этом наши беды не кончились. Только я единственный шел рядом с ним.

Продвигались мы необычайно медленно. Морем нам хватило бы двух дней, чтобы добраться до норвежской столицы, а дорога по суше вилась, повторяя изгибы берега, огибая заливы и фьорды. От всех этих крюков наше путешествие растянулось на две недели. Всякий раз, оказавшись в устье фьорда, мы пытались договориться с тамошним хуторянином, чтобы он перевез нас, платили ему товаром или, есть у меня такое подозрение, фальшивыми монетами Бритмаэра. Однако все равно приходилось ждать, пока хуторянин принесет свою маленькую лодку, и снова ждать, пока он гребет через залив, взяв за раз в лодку двух-трех человек.

И вот настал вечер, когда мы подошли к устью одного из таких фьордов и увидели хутор, расположенный на другом берегу. Мы продрогли до костей, устали и пали духом. Мы кричали и махали руками, чтобы кто-нибудь с хутора, заметив наши призывы, приплыл и перевез нас, однако время уже было позднее, и с далекого берега никто не отозвался, хотя мы видели дым, поднимавшийся из дымового отверстия в крыше хутора. Место, где мы стояли, было совершенно открытое, голый галечник, а позади крутой утес. Удалось набрать мокрого плавника, достаточное количество, чтобы развести маленький костер, когда бы у нас было, чем высечь огонь, но трут наш тоже намок. Мы сбросили поклажу с плеч и рухнули на гальку, обреченные на голодную и холодную ночь.

Вот тогда-то Греттир вдруг объявил, что переправится через фьорд вплавь и доберется до хутора на той стороне. Все смотрели на него как на сумасшедшего. Расстояние было слишком велико для всякого, даже для лучшего пловца, и уже почти стемнело. Однако Греттир по своему обыкновению не обратил на то внимания. На хуторе найдется запас сухих дров, сказал он. Он принесет сюда немного, и еще горящую ветку, так что мы сможем согреться и приготовить поесть. Мы смотрели на него недоверчиво, а он принялся скидывать с себя одежду, пока не остался в нижней рубахе и свободных шерстяных портах, а мгновение спустя уже входил в воду. Я глядел, как его голова исчезает вдали, когда он пустился вплавь к дальнему берегу, и вспомнил его слова, что живет он ради чести и славы. Не утонет ли он ради этой новой своей похвальбы?

Было далеко заполночь, и на фьорд пал густой туман, когда мы услышали плеск, и из тьмы появился Греттир. Он пошатывался от усталости, но к нашему изумлению, нес в руках маленькую деревянную кадку.

— Хватит дров, чтобы развести костер, а на дне там немного тлеющих углей, — сказал он, после чего разом сел, ибо ноги его уже не держали.

Я заметил на лбу у него свежий синяк и глубокую рану на руке, из которой сочилась кровь. А еще его била дрожь, и мне почудилось, что не только от холода.

Все занялись костром, а я отвел Греттира в сторону.

— Что случилось? — спросил я, укутав его в свой теплый морской плащ. — Что там случилось?

Он смотрел на меня страдальческим взглядом.

— Снова все вышло, как с тем мешком снеди.

— О чем ты говоришь?

— Когда я доплыл до того берега фьорда, света еще хватало, чтобы различить тропинку к тому, что мы приняли за хутор. Оказалось, это не подворье, а лачуга, какие ставят на берегу, чтобы было где укрыться мореходам, застигнутым непогодой. Я услышал внутри смех и пение, подошел и толкнул дверь. Затвор был непрочный и сломался сразу же. Вижу, там люди, числом с дюжину, и судя по виду — корабельщики. Все хмельные, горланят, сидят развалясь, и вряд ли из них кто сможет встать. А в средине — жаркий костер. Вот я и подумал, что просить пьяных о помощи — проку не будет. Слишком уж упились, чтобы понять, что мне нужно. Тогда я подошел прямо к костру и взял деревянную кадку с сухими дровами, она тут же стояла, рядом. Потом вытащил горящую ветку из очага. Вот тут-то один из бражников и напал на меня. Вопит что-то, вроде того, что я — тролль или водяной, из тех, что являются по ночам. Протопал он по комнате и сильно ударил меня. Я же без труда сбил его с ног, но тут все его сотрапезники взревели, вскочили на ноги и попытались напасть на меня. Повыхватывали поленьев из огня и попробовали броситься на меня. Надо думать, они накидали в огонь соломы — слишком много искр и уголков взлетело кверху. И я тоже вытащил горящее полено и отмахиваюсь, а сам пячусь к двери. Потом выскочил, побежал к берегу, бросился в воду и поплыл сюда. — Он снова содрогнулся и плотнее натянул на себя морской плащ.

Я пробыл с ним до самого конца этой черной ночи. Греттир сидел, сгорбившись, на скале, размышляя и леча свою раненую руку. Мое присутствие как будто успокаивало его, и он черпал утешение из моих рассказов, а я час за часом поведывал ему о том, как рос я в Гренландии, как жил в Винланде, пока тамошние жители не изгнали нас. С первым светом корабельщики зашевелились, ворча и дрожа. Один из них уже раздувал угли, чтобы разжечь огонь, как вдруг кто-то испуганно воскликнул:

— Поглядите-ка вон туда!

Все обернулись и посмотрели на другой берег. Солнце уже поднялось из-за утеса позади нас, и пелена тумана разрывалась. Сноп ярких утренних лучей озарил далекий берег фьорда и то место, где стояла деревянная хижина. Только там ее не было. От нее осталась груда почерневших бревен, над которой тонкой серой струйкой вился дым. Все сгорело дотла.

Пораженные, все молчали. Потом повернулись и посмотрели на Греттира. А он тоже уставился на тлеющие останки дома. И на лице его написан был совершенный ужас. Никто не молвил ни слова: мореходы страшились силы и нрава Греттира, а Греттир был слишком потрясен, чтобы что-нибудь говорить. А я придержал язык, потому что никто не поверил бы никаким объяснениям: по общему мнению — Греттир, задира и буян, снова нанес удар.