Тайный посол. Том 2 - Владимир Малик

Яма была рядом, посреди площади. Из-под широких, покрытых изморозью камышовых матов, поддерживаемых длинными сосновыми жердями, поднимались клубы пара. Пахолки быстро оттянули один мат в сторону и спустили вниз лестницу.

Юрась остановился у самого края ямы. В нос ему ударил такой тяжелый дух, что он отпрянул. Из глубины донесся глухой шорох, послышались стоны, хриплые простуженные голоса. В полутьме ему удалось рассмотреть внизу темные фигуры, обросшие, изможденные лица. Одни узники стояли, другие, обессиленные, измученные пытками, лежали на ворохе мокрой зловонной соломы и дрожали от холода. Зло и страшно блестели воспаленные глаза.

На время в яме установилась тишина. Потом вдруг вверх потянулись грязные скрюченные руки.

– Ясновельможный пан гетман! Смилуйся! За что такие мучения?

– У меня нет никакого золота! Хоть убей – нету! Напрасно истязаешь…

– И у меня нету! Это злой наговор. Какой я богатей – одна слава осталась… Было когда-то, да все сплыло… Отпусти, пан гетман!

Юрась сердито топнул ногой.

– Молчать! – Глаза его горели, как угли, а лицо еще больше побледнело – даже мороз не смог вызвать на нем румянец.

Пахолки привели от ворот трех женщин. Они опустились перед гетманом на колени.

– Смилуйся, батюшка!

– Не губи наших мужей!

– Будь доброй душой! Отпусти их с Богом!

Юрась кивнул, чтобы они поднялись, а потом строго спросил:

– Выкуп принесли?

– Принесли, батюшка! Принесли! Все, что имели!

– Кладите сюда! – Он снял с ближайшего пахолка шапку и протянул перед собой.

Младен незаметно толкнул Ненко локтем: гляди, мол!

И вправду гетман сейчас походил на нищего, который просит милостыню, но сам он не замечал этого, а личная охрана неподвижно застыла позади него и ничем не проявляла своих чувств.

Одна из женщин достала из-за пазухи узелок, развязала его и, держа на левой ладони, правой рукой начала медленно, словно считая, хотя у нее и в мыслях этого не было, бросать в шапку монеты, перстни, сережки. Закончив, скомкала платок в кулаке и сквозь слезы умоляюще посмотрела на Юрия.

– Фамилия! – коротко процедил он.

– Бондаренко, батюшка… Василь Бондаренко.

Гетман нагнулся над ямой, крикнул:

– Бондаренко, вылазь!

Из ямы показалась всклокоченная рыжая голова мужчины средних лет. В волосах, бороде и усах – остюки злаков, солома. В покрасневших глазах – страх и ненависть… Мужчина медленно перевалился через перекладину лестницы и упал в снег, не имея сил встать на ноги. Женщина с криком кинулась к нему.

– Забирай его, баба! – махнул рукой Юрась и повернулся к следующей. – Дальше!

Бондаренчиха подняла мужа и, кланяясь и всхлипывая, повела его к воротам.

Вторая женщина, старая, высокая и худая, неуклюже поклонилась гетману. Вынула из кармана вытертого дубленого кожуха, очевидно с мужниного плеча, бархатный кисет, высыпала на ладонь несколько золотых и серебряных монет. Посмотрела на них равнодушно, а потом протянула свою черную ладонь чуть ли не под нос гетману. Юрась глянул на монеты, на женщину и поморщился:

– Мало!

Женщина не бросилась ему в ноги, не стала умолять и заламывать руки, не божилась, что это у нее все, что она смогла собрать у себя, у родных и знакомых, а продолжала неподвижно стоять перед ним, как давно высохшее дерево. Только тонкие бескровные губы судорожно кривились от горя и унижения, а из выцветших глаз скатились две скупые слезинки и, замерзнув на лету, упали в притоптанный снег. Так и стояла она, нескладная, высохшая, точно мумия, будто вовсе не слыхала короткого и острого, как нож, слова. А ее тонкая с узловатыми пальцами рука, вытянутая вперед, мелко дрожала, подобно ветке вербы под порывами ветра.

Младен закусил губу, чтобы не сорваться и не наговорить чего не следует. Якуб тяжело вздохнул. А Ненко подумал, что в недалеком прошлом сам он был очень похож на этого бессердечного человека, был таким же жестоким к чужим, незнакомым ему людям, бесчувственным к их слезам и горю. Ему стало стыдно за себя, и он мысленно благодарил судьбу за то, что все это осталось позади.